Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 9)

Ничто так не задерживало развитие социальной науки, как этот взгляд, который и философы все без исключения принимали сознательно или бессознательно. Другие препятствия, о которых мы упоминали выше или о которых скажем ниже, действительно не могли быть устранены, пока существовало это. До тех пор, пока все в обществах казалось отданным на волю такой случайности, никому не могло прийти в голову классифицировать их по типам и видам. Не может быть типов в вещах, если не существует причин, которые, проявляя свою власть в разных местах и в разные моменты времени, всегда и везде порождают одни и те же следствия. С другой стороны, если законодатель произвольно организует и направляет социальную жизнь, где же найти материал для науки? Все, что является материей науки, состоит из вещей, обладающих своей собственной и стабильной природой и способных противостоять человеческой воле; если же они, так сказать, бесконечно гибки, ничто не побудит нас к их наблюдению. В них даже не будет ничего, что наблюдение могло бы попытаться уловить; ибо, если бы они не имели сами по себе собственной природы, никто не мог бы организовывать их по своему усмотрению. Вот почему социальная наука долгое время оставалась лишь искусством.

Но, скажут нам, никто никогда не отрицал, что наука о человеческой природе необходима тому, кто хочет управлять людьми. – Я согласен; но, как мы показали выше, эта наука должна называться психологией, а не социальной наукой; ибо она относится к индивидуальному человеку, а не к обществу. Для того чтобы социальная наука реально существовала, необходимо, чтобы общества обладали определенной природой, вытекающей из самой природы составляющих их элементов и их расположения, и которая была бы источником социальных фактов: как только эти элементы заданы, фигура законодателя и легенда о нем рассеиваются.

IV

Однако недостаточно иметь материю, пригодную для научного познания. Если типы и законы остаются скрытыми в глубине вещей так, что их невозможно оттуда извлечь никаким способом, наука об этих социальных вещах вечно будет оставаться в состоянии простой возможности. Чтобы она утвердилась на деле, необходимо, чтобы мы располагали неким методом, соответствующим природе изучаемых вещей и требованиям науки.

Однако не следует полагать, что этот метод сам собой приходит на ум, как только мы обращаемся к науке; напротив, он открывается лишь путем множества попыток. Разве наука о живых существах не нашла лишь совсем недавно способ изучения законов жизни у самих живых существ? Психология также долгое время действовала на ощупь, прежде чем смогла создать свой собственный метод. Социальная наука сталкивается с еще бо́льшими трудностями. Вещи в ней настолько разнообразны, что то общее, что в них есть, остается как бы скрытым от взоров; они настолько подвижны, что, кажется, ускользают от наблюдателя. Кроме того, причины и следствия настолько переплетены друг с другом, что требуются большие предосторожности, чтобы их не спутать. В особенности же невозможно проводить эксперименты в человеческих обществах, и нелегко найти другую процедуру, способную заменить эксперимент. Таким образом, очевидно, что метод не может быть создан до того, как будет заложена сама наука: он выделяется из науки, будучи в то же время для нее необходимым.

Теперь посмотрим, в какой мере Монтескье в «О духе законов» удовлетворил этим необходимым для науки условиям.

Глава

II

| В какой мере Монтескье наделил социальную науку ее собственным предметом

I

Странно, что так много дискуссий велось вокруг цели, которую Монтескье ставил перед собой в своей книге: во многих отрывках он сам говорит нам, каков его замысел. «Предметом этого труда являются законы, обычаи и различные установления всех народов Земли. Можно сказать, что предмет этот необъятен, поскольку он охватывает все институты, принятые среди людей»2. Монтескье, следовательно, обращается к изучению социальных вещей с целью исследовать их природу, «найти их происхождение, открыть их физические и моральные причины»3. Что же касается роли законодателя, то, по его скромному признанию, это превосходит его силы: он не только не берет ее на себя, но и всячески остерегается подражать примеру тех, кто берется перестраивать общество до основания. «Я пишу не для того, – говорит он, – чтобы порицать то, что установлено в той или иной стране. Каждая нация найдет здесь обоснование своих максим… Если бы я мог сделать так, чтобы все получили новые причины любить свои обязанности, своего государя, свое отечество, свои законы; чтобы каждый смог лучше почувствовать свое счастье в своей стране, при своем правительстве, я счел бы себя счастливейшим из смертных»4.

В реализации этого замысла он проявил такое усердие, что многие даже упрекали его в том, что он никогда ничего не порицал, но настолько уважал реальность, что не осмеливался выносить о ней суждение. Однако он далек от того, чтобы рассматривать человеческие дела столь спокойным взглядом, и те, кто упрекал его в этом равнодушии, без сомнения, упустили смысл его труда. Но многие обычаи, которые отличаются от наших и которые сегодня отвергают все народы Европы, по его мнению, имеют законное основание в природе некоторых обществ. Так, он полагает, что определенная форма рабства, несомненно умеренная и гуманная5, что полигамия6, что ложные религии7 и многие другие обычаи подобного рода адаптированы к определенным эпохам и странам; вплоть до того, что даже самую ненавистную ему форму политического режима, деспотическое правительство, он считает необходимой для народов Востока.

Не будем же из этого делать вывод, что Монтескье держался в стороне от всякой практической проблемы. Напротив, он сам заявляет, что ищет «институты, которые больше всего подходят обществу и каждому обществу в отдельности; …те, что имеют определенную степень внутренней благости, и те, что ее не имеют: из двух пагубных практик – ту, что пагубна больше, и ту, что меньше»8. Вот почему в его книге изучаются не только законы, но и правила человеческой жизни; это не только наука, но и искусство. Более того, его не без оснований можно упрекнуть в том, что он недостаточно четко их разделил. Он не посвящает одну часть своего труда поиску того, что есть, а другую – определению того, что должно быть: искусство и наука смешиваются в нем до такой степени, что чаще всего мы незаметно переходим от одного к другому. Он еще не разделяет четко эти две серии проблем, он обсуждает их одновременно: что не обходится без неудобств, поскольку они требуют различных методов.

Эта путаница, однако, отличается от той, что была обычна у предшествующих философов. Во-первых, наука, которую мы встречаем у Монтескье, – это действительно социальная наука: она рассматривает не сознание отдельного человека, ее объектом являются социальные вещи. Эта новая наука, хотя и недостаточно отделенная от искусства, по крайней мере, существует. Добавлю, что, будучи далеко не задушенной проблемами, относящимися к действию, она занимает большую часть книги. Она руководит искусством, а не является его служанкой, и благодаря этому может лучше сохранять верность своей собственной природе. Ведь автор прежде всего поставил своей целью познать и объяснить то, что есть или было. Формулируемые им правила чаще всего суть не что иное, как истины (переведенные на другой язык), которые наука уже доказала ранее с помощью своего собственного метода. Речь идет, по сути, не о том, чтобы установить неведомый новый политический порядок, а о том, чтобы определить нормальные политические формы9, что и составляет собственную задачу науки. Поскольку для каждого социального тела спасение народа есть высший закон10 и поскольку общество не может сохраниться, не заботясь о защите целостности своей собственной природы, достаточно описать эту природу, чтобы сделать вывод о том, к чему следует стремиться и чего следует избегать: ибо болезни следует избегать в любом случае, тогда как здоровье всегда желательно. Например, доказав, что демократия может существовать только в небольших государствах, Монтескье мог легко сформулировать предписание, что всякая демократия должна воздерживаться от чрезмерного расширения своих границ. И лишь в редких случаях, как мы лучше увидим далее11, искусство может заменять науку, не имея на то должных оснований.

Впрочем, сами эти правила, будучи установлены новыми средствами, сильно отличаются от тех, что мы встречаем у предшествующих политических мыслителей. Последние представляли нам некий тип, возвышающийся над всеми пространственными и временными детерминациями, который должен был бы подходить всему человеческому роду в целом. Они были убеждены, что существует единственная форма политического режима, единственная дисциплина морали и права, находящаяся в согласии с природой всех людей, и что все остальные формы, встречающиеся в истории, порочны или, по крайней мере, несовершенны и могли возникнуть лишь из-за неопытности народов. Не будем этому удивляться: они закрывали глаза на историю; следовательно, они не могли осознать, что человек не везде и не всегда одинаков, что он, напротив, подвижен и разнообразен и что, следовательно, эти различия в нравах, законах, институтах укоренены в природе вещей. Монтескье же понимает, что правила жизни подвержены изменениям вместе с условиями жизни. В своих исследованиях он видел различные виды обществ, которые были в равной степени нормальными; поэтому ему не могло прийти в голову формулировать правила, действительные для всех народов: он адаптирует свои правила к специфической природе каждого вида общества. К чему должна стремиться монархия, того должна избегать демократия; и тем не менее ни монархия, ни демократия не обладают сами по себе таким превосходством, чтобы одна или другая должны были предпочитаться всем остальным политическим режимам12. Но именно условия времени и места делают так, что подходит то одна, то другая форма правления13. Монтескье, следовательно, не так уж равнодушен к преимуществам описываемых им вещей; но он подходит к этим проблемам с иным методом, чем тот, к которому обычно прибегали. Он не одобряет все, что было сделано; но он решает, что хорошо, а что нет, согласно нормам, которые он извлекает из самих вещей и которые, по этой причине, соответствуют разнообразию этих вещей.