Это становится ясно, как только мы понимаем, как он их различает. В то время как Аристотель и его подражатели заимствуют свою классификацию из абстрактного понятия государства, Монтескье извлекает ее из самих вещей. Эти три типа он не выводит из какого-либо априорного принципа; он сформировал их путем сравнения обществ, с которыми был знаком из истории, рассказов путешественников или собственных странствий. Поэтому смысл терминов ускользнул бы от нас, если бы мы не начали с поиска того, какие народы здесь обозначены.
Он дает название «республика» не любому обществу, управляемому всем народом или какой-то его частью, а греческим и италийским полисам античности, к которым следует добавить знаменитые итальянские города, блиставшие в Средние века25. Первые, однако, занимают главное место; на протяжении всей книги, всякий раз, когда речь заходит о республике, ясно, что автор имеет в виду Рим, Афины, Спарту. Именно по этой причине он объединяет демократию и аристократию под одним названием – республика. Поскольку в этих городах и та, и другая формы встречаются в равной мере, или даже одна сменяет другую у одного и того же народа, они не могли быть полностью разделены. Напротив, варварские народы, хотя они весьма часто управляются собранием граждан, не смешиваются под одним названием, как мы увидим ниже, и нет сомнений, что, если бы Монтескье знал политическую форму, которую Франция приняла сегодня, он не отнес бы ее к числу республик.
Что касается монархии, то он находит эту социальную структуру исключительно у великих народов современной Европы26. Действительно, он доказывает, что она по необходимости была неизвестна народам античности и впервые появилась тогда, когда германцы вторглись в Римскую империю и разделили ее на фрагменты27. Конечно, он не игнорирует того, что греки и латиняне долгое время жили под властью царей; но эта конституция героической эпохи кажется ему крайне отличной от истинной природы монархии28. Что касается деспотического правительства, то, хотя в определенном смысле оно может возникнуть из-за порчи любой политической формы, только на Востоке, по его мнению, оно имело естественное существование. Таким образом, он подразумевает под ним турок, персов и многие другие народы Азии, к которым следует добавить народы Северной Европы. Но кто усомнится в том, что античные города, королевства Востока и современные нации Западной Европы – это три вида обществ, совершенно отличных друг от друга?
II
Посмотрим, впрочем, как он их описывает. Он различает их не только потому, что ими управляют по-разному, но и потому, что они различаются по количеству, расположению и сплоченности своих элементов.
республика процветала лишь в небольших городах и никогда не могла распространиться за свои узкие пределы: таков тип античного полиса. Деспотическое же государство встречается, напротив, у народов огромных размеров, занимающих необъятные территории, таких как азиатские нации. Наконец, монархия имеет средний объем, и если число ее подданных больше, чем в республике, оно меньше, чем при деспотическом правительстве29.
Более того, члены этих различных обществ не расположены в одинаковом порядке и не связаны между собой одними и теми же узами. В республике, и особенно в демократии, все равны между собой и даже похожи. Полис имеет, так сказать, вид монолита, элементы которого однородны и соположены друг с другом, без чьего-либо превосходства. Все в равной степени заботятся об общем благе; те, кто занимает должности магистратов, не стоят выше остальных, ибо выполняют свои обязанности лишь временно. Более того, даже в частной жизни они мало отличаются друг от друга. Ведь это принцип республики30, или, по крайней мере, цель, к которой она стремится, – чтобы никто не превосходил других в ресурсах; ибо если абсолютное равенство нелегко реализовать, то, по крайней мере, везде, где существует республика, законы препятствуют слишком большой разнице между частными состояниями31. А это было бы невозможно, если бы каждый мог бесконечно преумножать свои богатства; необходимо, чтобы средства у всех были посредственными, дабы они были достаточно равными. «Каждый, – говорит Монтескье, – рассчитывая на одно и то же счастье, должен предаваться одним и тем же удовольствиям и питать одни и те же надежды, чего можно ожидать только от общей умеренности»32.
В этих условиях частные состояния, будучи столь скромными, не занимают много места в жизни и мыслях каждого, которые, напротив, всецело поглощены заботой об общем интересе. Таким образом подавляется причина, порождающая различия между людьми. Более того, сама частная жизнь не может быть слишком разнообразной. Ведь это скромное состояние, устанавливаемое законом для всех граждан, устраняет почти все стимулы для торговли, которая вряд ли может существовать без определенного неравенства условий33. Поэтому у всех почти одинаковая деятельность: они трудятся, чтобы извлечь из определенного участка земли, равного для всех, то, что им необходимо для жизни34. Одним словом, всякое разделение труда отсутствует между частями социального организма, если не считать таковым ту очередность в отправлении государственных должностей, о которой мы упоминали выше. – Эта картина выражает более конкретно природу демократии; что же касается аристократии, то, поскольку она является для Монтескье испорченной демократией, он считает, что она тем совершеннее, чем больше походит на демократию35, и ее можно оставить в стороне без риска ошибиться.
То, что может совершить в таком обществе единодушная воля всех граждан, легко понять. Образ отечества занимает умы, тогда как каждый в отдельности равнодушен к своему личному интересу, поскольку почти не имеет собственности; поэтому нет ничего, что могло бы разъединить граждан, втягивая их в противоборствующие партии. Это и есть та добродетель, которую Монтескье считает фундаментом республики. Действительно, он называет этим именем не этическую добродетель, а политическую, которая состоит в любви к отечеству и посредством которой мы ставим себя и свои интересы позади интересов государства36. Этот термин, конечно, можно не без оснований критиковать, поскольку он двусмыслен; но неудивительно, что он сам пришел на ум Монтескье: разве мы не называем добродетелью всякую моральную диспозицию, налагающую предел чрезмерной заботе о личном интересе? Однако в республике эта диспозиция необходимо существует у всех, поскольку социальная душа37, если можно так выразиться, пребывает в духе каждого и поскольку, с другой стороны, вследствие общей умеренности, любви к себе нечем питаться. В сознании каждого та часть, которая выражает общество и которая одинакова у всех, обширна и сильна; та же часть, которая относится к нам самим и к нашим личным делам, ограничена и бессильна: поэтому граждане, не нуждаясь в побуждении извне, в силу естественного порыва, отворачиваются от самих себя, чтобы обратиться к общему благу.
Совершенно иной является природа монархии. В ней все функции, не только общественной, но и частной жизни, распределены между различными классами граждан. Одни предаются земледелию; другие – торговле; третьи – различным искусствам и ремеслам38; есть те, кто создает законы, и те, кто следит за их исполнением, будь то в качестве судей или правителей39, и никто не имеет права отступать от своей роли и вторгаться в роль других40. Вот почему монархию нельзя определить лишь властью одного. Сам Монтескье добавляет, что общество никогда не должно называться этим именем, даже если оно управляется одним человеком, если не существует твердых и постоянных законов, согласно которым правит король и которые он не может изменять по своему усмотрению41. Это подразумевает существование установленных сословий, которые налагают ограничения на его власть. Хотя он и стоит выше их, тем не менее необходимо, чтобы эти сословия обладали собственной силой и не были настолько ему не равны, чтобы не мочь ему сопротивляться. Действительно, представьте себе, что ничто не препятствует власти монарха: тогда не могло бы быть закона, ограничивающего его волю, поскольку сами законы зависели бы исключительно от нее. Вот принцип, по которому монархия отличается от других политических режимов: разделение труда, которое в республике равнялось нулю, здесь стремится к своему максимальному развитию42. Общество тогда можно сравнить с живым существом, элементы которого, каждый в соответствии со своей природой, выполняют различные функции.
Именно по этой причине Монтескье считает политическую свободу свойственной монархии43. В самом деле, классы или, используя термин, весьма употребительный в наше время, органы социального тела не только ограничивают власть монарха, они взаимно ограничивают друг друга. Каждый из них, будучи удерживаем другими от бесконечного разрастания и перетягивания на себя всех сил организма, может развивать свою особую природу без препятствий, но не без меры. Теперь мы понимаем, какое место занимает у Монтескье знаменитая теория разделения властей; она есть не что иное, как особая форма того принципа, согласно которому различные публичные функции должны быть распределены в разные руки. Монтескье придает такое значение этому распределению не для того, чтобы устранить всякие разногласия между различными властями, а, напротив, для того, чтобы заставить их лучше соперничать друг с другом, дабы ни одна не возвысилась над другими и не свела их на нет44.
