Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 13)

Классификация обществ, как ее понимал Монтескье, представлена в следующей схеме:

Общества

Имеющие определенную конституцию суверенной власти

Монархия

Республика

Аристократия

Демократия

Деспотическое правительство72

Без определенной конституции суверенной власти

Варварские народы

Дикие народы

Достаточно иметь перед глазами эту схему и многочисленные разновидности народов, которые она охватывает, чтобы понять, что Монтескье не ограничился тем, что с некоторой неверностью воспроизвел классификацию Аристотеля, но создал новое произведение.

Глава

IV

| В какой мере Монтескье считал, что существуют определенные законы социальных явлений

I

Пойдем дальше: Монтескье не довольствуется классификацией обществ по типам; он полагает, что социальные факты, и главным образом те, о которых он говорит специально, а именно законы, подчиняются определенному порядку и, следовательно, поддаются рациональной интерпретации. Эта идея появляется с самого начала книги, где мы находим знаменитое определение: «Законы суть необходимые отношения, вытекающие из природы вещей». Ибо это определение охватывает не только законы природы, но и те, которые управляют человеческими обществами.

Конт обвинил Монтескье в том, что впоследствии он отступил от этого принципа, так что невозможно обнаружить никакого порядка в массе фактов, накопленных в остальной части труда73. Но это обвинение отклоняется от истины. В самом деле, каждый раз, когда речь заходит о каком-либо законе, Монтескье показывает, что он зависит от определенных условий. Эти условия бывают двух видов. Одни присущи природе вещей, к которым относится закон: природе торговли, если он касается торговли; природе религии, если он касается религии. Но есть и другая причина, которая распространяет свое действие гораздо шире и преобладает над другими: это природа общества. Большинство законов, как мы уже говорили, не могут быть одинаковыми в монархии, в республике или при деспотическом правительстве; у низших народов они полностью отсутствуют. Если народ принадлежит к тому или иному типу, из этого с необходимостью следует единая система законов.

Монтескье поднимается еще выше по цепи причин и следствий. Он не ограничивается тем, что показывает, что законы зависят от формы общества: он также ищет причины, от которых зависят сами формы обществ, и среди этих причин главную роль играет объем общества.

Предположим, в самом деле, общество, зажатое в узких границах: нет никого, кто не имел бы постоянно перед глазами дел общины, представленных уму во всей их полноте. Кроме того, условия жизни примерно одинаковы для всех – ибо в таком обществе просто нет места для их разнообразия, – и образ жизни также вряд ли может различаться; даже те, кто обладает властью, будучи наделены лишь ограниченной силой, соответствующей размерам общества, являются лишь primi inter pares (первыми среди равных). Образ отечества не только постоянно предлагается уму всех, он к тому же обладает огромной силой, потому что не ограничен никаким другим74. В этом описании можно узнать республику75. Но если общество разрастается, все меняется. Ибо каждому гражданину в отдельности уже труднее иметь чувство общего блага: он замечает лишь малую часть интересов общества. Окружающая среда, будучи, с другой стороны, гораздо более дифференцированной, побуждает индивидов ориентироваться в разных направлениях и двигаться к противоположным целям. Кроме того, верховная власть становится настолько огромной, что тот, кто ее осуществляет, возвышается над остальными очень высоко76. Вот почему общество по необходимости переходит от республики к монархии77. Но если его объем вместо среднего становится чрезмерным, монархия превращается в деспотическое правительство. Ибо огромная империя не могла бы существовать, если бы правитель не обладал абсолютной властью, позволяющей ему удерживать вместе народы, рассеянные на такой огромной территории78. Настолько тесна связь между природой обществ и их объемом, что принцип, свойственный каждому из них, разрушается, если население чрезмерно увеличивается или, напротив, чрезмерно уменьшается79.

Конечно, здесь следует сделать множество возражений. Бесчисленны народы, которые, не обладая даже средней или тем более ограниченной величиной, живут в подчинении у деспотов. Другие, как, например, еврейский народ, хотя и намного превосходили по размерам греческие и италийские города, тем не менее, представляли определенную форму демократической организации? Кроме того, в самом объяснении, если спуститься к деталям, иногда обнаруживается нечто неопределенное и расплывчатое. Тем не менее, это не отменяет того факта, что Монтескье проявил проницательность, приписав числу социальных единиц такое влияние. Именно эта причина имеет величайшее значение для определения социальных вещей; более того, мы полагаем, что она является, так сказать, тем источником, из которого проистекают главные различия между обществами. В зависимости от того, редки или, напротив, многочисленны жители, религия, семья, мораль, право и т.д. не могут быть одинаковыми. Только один пункт ускользнул от Монтескье: важно не число тех, кто подчиняется одной и той же власти, а число тех, кто связан между собой какими-либо отношениями. Ибо, как бы многочисленны ни были те, кто повинуется одному вождю, если дистанция между ними такова, что отношения между ними могут быть лишь нулевыми или редкими, обилие населения не дает никакого эффекта.

Впрочем, к этой причине Монтескье добавляет несколько других, которые сами по себе не лишены влияния на конституцию обществ. Именно на них в основном сосредоточили внимание комментаторы. Так, природа почвы, когда она состоит из обширных равнин, способствует конституированию деспотического государства по той причине, что великим империям легче распространяться на таких территориях. Напротив, горные районы или острова являются цитаделями свободы, потому что власть вождя как бы разбивается горами или океаном80. Следует учитывать не только конфигурацию почвы, но и ее природу. Малоплодородная земля толкает умы к усилиям и умеренности и, следовательно, прокладывает путь к республике; плодородие же почвы, напротив, пробуждая любовь к богатству и заботу о личном интересе, открывает их для монархии81; если же оно чрезмерно, оно подходит низшим формам демократии82: ибо земли, производящие плоды естественным путем, не нуждаются в обработке и, следовательно, в разделе между членами группы. Наконец, жаркий климат изнеживает умы и тела и принуждает людей к рабству83.

Эти же причины детерминируют, отчасти, не только природу общества и всю его юридическую структуру в целом, но даже отдельные законы в их собственной контекстуре. Так, чрезмерная жара порождает гражданское рабство84, полигамию85 и множество домашних обычаев86. Проистекающая из этого беспечность ума и тела приводит к неизменности законов, религиозных практик и нравов87. По тем же причинам природа торговли на Востоке иная, чем в Европе88.

Хотя Монтескье не поставил эти последние причины в один ряд с первой и сам признал, что они доминируют лишь у диких народов89, следует признать, что их влияние нигде не было столь велико, как он полагал. Домашняя, политическая и частная добродетель встречается в равной мере в странах, которые полностью отличаются друг от друга природой земли и климата. Но, как бы то ни было, само это преувеличение показывает, насколько Монтескье чувствовал, что социальные вещи подчинены определенным законам. Все предыдущее, если свести это к нескольким словам, сводится к следующему: исходя из величины народа, конфигурации занимаемой им почвы, природы земли и климата, можно вывести, к какому типу принадлежит это общество и каковы его законы и институты.

Мы упомянули лишь часть доктрины, изложенной Монтескье в его книге. Рассмотрим теперь другую, которая кажется противоположной первой. Это противоречие заслуживает тщательного рассмотрения. Оно позволит нам лучше понять не только истинную мысль нашего автора, но и те трудности, с которыми столкнулось, в эпоху Монтескье и даже в наше время, становление социальной науки.

II

Как только мы признаем, как было показано выше, что в социальной жизни существует определенный порядок, мы по необходимости умаляем роль законодателя. Социальные институты, будучи следствиями природы вещей, больше не зависят от воли одного или нескольких граждан. Напротив, у Монтескье фигура законодателя выделяется с очевидностью, вплоть до того, что предстает как необходимый творец законов. Во многих местах он говорит о законах Рима, Спарты, Афин, как если бы они были созданы целиком и полностью Ромулом или Нумой, Солоном, Ликургом90. Когда в другой книге он рассказывает о происхождении римского государства, он утверждает в качестве принципа, что институты зарождающихся народов создаются их вождями, и лишь затем вожди формируются институтами91. По этой причине он полностью отделяет законы от нравов: нравы рождаются спонтанно из совместной жизни, законы же не могут существовать, не будучи установлены особой волей законодателя92. Таков смысл этой мысли, которую можно найти в первой главе книги: «Созданный для жизни в обществе, человек мог бы забыть в нем свои социальные обязанности, если бы законодатели не вернули его к ним»93. Несомненно, Монтескье не считает, что можно издавать законы о чем угодно и по своей фантазии; он полагает, что нравы и религия находятся вне власти законодателя и что сами законы, касающиеся других предметов, должны быть приведены в согласие с нравами и религией94. Тем не менее установление этих законов находится во власти законодателя. Существуют даже общества, в которых не только законы, но и религия и нравы могут быть в большей или меньшей степени сформированы государем95. Хотя этот факт встречается лишь в довольно редких случаях, из него, однако, видно, какова, в глазах Монтескье, мощь политической власти.