Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 15)

Именно так объясняются некоторые пассажи, где Монтескье, кажется, наделяет законодателя странной властью совершать насилие над самой природой. Например, в странах, где чрезмерная жара склоняет жителей к праздности, он предписывает законодателю подавлять эту праздность всеми средствами103. Но, хотя этот порок берет свое начало в физических причинах, наш автор не считает, что тот, кто ему противостоит, нарушает законы природы, а напротив, что он возвращает людей к их нормальной природе, которая несовместима с такой индолентностью104. По той же причине он говорит, что у народов, обладающих гордым и неустрашимым характером, необходимо установить суровые наказания, чтобы сдерживать этот пылкий характер105. Во всех этих случаях, если законодатель и обладает такой властью, то это не потому, что общества не имеют законов и определенной природы и могут, следовательно, быть организованы по его фантазии; это, напротив, потому, что его действие соответствует нормальной природе людей и обществ и ограничивается тем, что служит ей подспорьем.

Следовательно, этот взгляд не подразумевает собственно противоречия в строгом смысле слова. Монтескье не говорит, что для одних и тех же социальных фактов определенный порядок то существует, то отсутствует; везде, где вещи нормальны106, они происходят согласно необходимым законам, и эта необходимость прекращается лишь тогда, когда происходит отклонение от нормального состояния107. Поэтому эта случайность не разрушает социальную науку, а лишь ограничивает ее охват. Ибо она почти не имеет своим объектом ничего, кроме нормальных форм жизни в обществе, в то время как болезни, по мнению нашего автора, почти выпадают из науки, потому что они находятся вне законов природы.

Само представление о естественном законе, которое предполагают все эти идеи, сохраняет еще много темноты и неточности. Законы, в самом деле, суть необходимые отношения между вещами; но если они иногда могут нарушаться, то они обладают не реальной необходимостью, а необходимостью чисто логической. Иными словами, они выражают то, что имплицитно содержится в определении общества, но само общество может принимать иную форму, нежели та, что рационально вытекает из его природы. Они учат нас не тому, что есть, а тому, что рационально. Более того, хотя Монтескье далек от мысли, что люди всегда или даже часто отклоняются от правильного пути, и хотя он, напротив, питает некое спонтанное уважение к тому, что подтверждено всеобщим и длительным опытом, он, тем не менее, признает, что у всех индивидов одного и того же рода присутствуют некоторые аномалии. Он не видит, что во всем виде вряд ли может существовать что-либо универсальное, что не отвечало бы определенным необходимостям. Например, хотя институт рабства применялся во всех греческих и италийских городах, он заявляет, что он противоречит природе республики108. Хотя право отречения (от жены) принадлежит исключительно мужчинам везде, где женщины живут в условиях домашнего рабства, он требует, чтобы в этих самых обществах это право было предоставлено и одним только женщинам109. Он даже доходит до того, что считает, что существует один вид обществ, а именно деспотическое государство, которое само по себе имеет нечто дефектное и испорченное110. В то же время признавая сам, что в некоторых местах оно необходимо. Порядок, который в таких условиях должна искать наука, следовательно, не только отличается от того, который существует всегда и везде: может случиться, что он никогда не существовал. Вот почему законы, которые его воспроизводят, необходимо имеют идеальную форму; ибо они выражают отношения вещей не такими, какие они есть, а такими, какими они должны быть. Они не присущи вещам, как другие законы природы, или, скорее, они не суть сами вещи, рассматриваемые под определенным углом; они возвышаются над ними, хотя их авторитет не всегда и не с необходимостью уважается.

Именно в этом Монтескье отчасти возвращается к древней концепции социальной науки, но только отчасти. Конечно, тут и там он бывает очень близок к тому, чтобы спутать естественные законы с правилами, предписывающими то, что следует делать. Но он очень далек от того, чтобы подражать древним философам, которые пренебрегают природой, как она есть, чтобы установить иную. Хотя он и не установил на этот счет никакого четкого принципа, он инстинктивно понял, что лишь в редких случаях вещь может быть универсальной, не будучи в то же время здоровой и рациональной. Вот почему, как мы видели, он пытался описать и объяснить, опираясь на историю, социальные виды, и осмеливался исправлять их только тогда, когда обнаруживал нечто, что, как ему казалось, не согласуется с их сущностью, какой он извлек ее из наблюдения за реальностью. Если, следовательно, у Монтескье понятие естественного закона не распространяется на всю социальную жизнь целиком, оно, тем не менее, применимо к большей ее части. Если его труд еще сохраняет из-за древнего смешения искусства и науки некоторую неопределенность и расплывчатость, этот недостаток проявляется в нем лишь урывками.

Глава V | О методе, которому следовал Монтескье

I

Будь то путем дедукции или индукции, Монтескье следует правилу метода, которое современная наука должна сохранить.

Пока Социальная наука была лишь искусством, социальные писатели пользовались в основном дедукцией. Из общего понятия о человеке они выводили форму общества, которая соответствовала человеческой природе, и предписания, которые следовало соблюдать в совместной жизни. Нет нужды перечислять недостатки этого метода. Дедукция, даже в искусстве, позволяет нам получать лишь простые гипотезы. Одной лишь силой разума никто не может установить полезность предписания, если он не проверил эту полезность опытом. Но особенно в науке, когда она отделена от искусства, дедукция с необходимостью должна занимать лишь второе место, по крайней мере там, где речь идет о реальностях, а не об абстрактных понятиях, как в математике. Без сомнения, дедукция дает нам идеи, которые направляют наши поиски сквозь туманности вещей; но, пока эти идеи не будут подтверждены наблюдением, невозможно знать, выражают ли они действительно реальность. Нет иного способа открыть законы природы, кроме как внимательно изучать саму природу. Скажем лучше: недостаточно просто наблюдать ее, нужно ее вопрошать, терзать, подвергать испытаниям тысячью способов. Социальная наука, поскольку она имеет своим объектом вещи, может, следовательно, успешно применять лишь экспериментальный метод.

Но нелегко адаптировать этот метод к нашей науке, потому что в обществах невозможно экспериментировать. Однако есть обходной путь, позволяющий преодолеть эту трудность. Чтобы открыть законы природы, на самом деле не требуется ничего иного, кроме возможности установить достаточно многочисленные сравнения между различными формами одной и той же вещи. Таким образом, постоянные и неизменные отношения, которые выражает закон, отделяются от других, то есть от отношений преходящих и случайных. Вся суть экспериментирования состоит просто в том, чтобы заставить вещи варьироваться по желанию, так чтобы они предлагали обширный и плодотворный материал для сравнения. Но ничто не мешает сравнивать социальные факты одного рода, как они предстают в разных обществах, и отмечать те из них, которые постоянно совпадают, те, что исчезают одновременно, те, что варьируются в одно и то же время и в одном и том же отношении. Эти сравнения, хотя они и имеют тот недостаток, что не могут быть повторены до бесконечности, могут, тем не менее, играть в социальной науке роль экспериментирования.

Хотя Монтескье нигде не обсуждал этот вопрос, он инстинктивно понял необходимость этого метода. Если он собрал так много фактов, заимствованных из истории различных народов, то это было сделано не с иной целью, кроме как сравнить их между собой и, посредством этого сопоставления, найти их законы. По сути, очевидно, что вся его работа состоит в сравнении законов, соблюдаемых самыми разными народами, и можно с полным основанием сказать, что этой книгой Монтескье положил начало новому роду исследований, который мы сегодня называем сравнительным правом.

Но, если у него дедукция и уступила место опыту, она все еще занимает гораздо больше пространства, чем того допускает наука.

Уже в предисловии он сам предупреждает читателя, что хотел рассмотреть Социальную науку квазиматематическим способом: что он установил принципы, из которых логически следовали особые законы обществ111. Он понял, правда, что эти принципы необходимо извлекать из наблюдения за реальным112; но он считает, что вся наука в них как бы имплицитно заключена, так что, как только мы к ним пришли, ее можно завершить одной лишь дедукцией. И нет сомнений, что он действительно предпринял попытку двигаться по этому пути и этим методом. Обратим внимание, прежде всего, на то, как он использует индуктивный метод. Он не начинает с того, что собирает все факты, относящиеся к вопросу, и не излагает их, чтобы можно было их объективно рассмотреть и оценить; чаще всего он старается доказать с помощью чистой дедукции ту идею, которую он держит в уме. Он показывает, что она заложена в природе или, если угодно, в сущности человека, общества, торговли, религии – одним словом, в определении обсуждаемых вещей; и лишь затем он приводит факты, которые, как ему кажется, подтверждают гипотезу113. Но, если мы твердо убеждены, что только опыт может установить, каковы отношения между вещами, мы не подчиняем опыт дедукции; мы не отдаем первенства аргументам, которые мы рассматриваем как имеющие малую доказательную ценность и которых мы остерегаемся; но мы начинаем с наблюдения вещей и только затем дедуктивно интерпретируем то, что мы наблюдали.