Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 16)

Впрочем, если мы рассмотрим сами доказательства Монтескье, мы легко обнаружим, что весь их смысл заключается в дедукции. Несомненно, он чаще всего подтверждает наблюдением выводы, которые он таким образом получил; но насколько слаба вся эта часть его аргументации! Факты, которые он приводит, заимствуя их из истории, изложены кратко и поверхностно, и он не очень-то заботится о том, чтобы установить их такими, какими они есть в реальности, даже если они могут вызывать споры114. Он перечисляет их без порядка и вперемешку. Если он утверждает, что существует причинная связь между двумя фактами, он не старается показать, что во всех случаях или хотя бы в большинстве из них эти факты появляются одновременно, исчезают одновременно или варьируются одинаковым образом. Ему достаточно иметь возможность привести несколько примеров, которые более или менее соответствуют предполагаемому закону. Ему даже случается утверждать обо всем виде то, что он наблюдал лишь на одном обществе. Возьмем, к примеру, разделение властей: хотя его можно найти только у англичан, он говорит, что оно является свойством монархии115, и заявляет, что свобода является следствием этого разделения, хотя он не знает, существует ли она на самом деле у самих англичан116. Одним словом, вместо того, чтобы использовать дедукцию для интерпретации того, что было доказано опытом, он скорее использует опыт, чтобы прояснить с помощью примеров выводы дедукции. Поэтому, когда дедукция завершена, он считает, что и доказательство почти полностью завершено.

Пойдем дальше: согласно мнению Монтескье, существуют, как мы уже говорили, некоторые институты, которые, хотя и существуют или существовали во всех обществах одного и того же рода, тем не менее им не подходят. Но это утверждение опирается и может опираться лишь на одну причину: а именно, что эти институты, по его мнению, не могут быть выведены из ранее установленных принципов. В самом деле, он показывает, что существует противоречие между институтом рабства и определением республики. Точно так же он ненавидит деспотическое правительство, потому что оно логически противоречит сущности человека и даже общества, как он ее понимает117. Таким образом, может случиться, что в некоторых случаях дедукция преобладает даже над наблюдением и опытом.

Если, следовательно, у Монтескье индукция впервые появляется в социальной науке, она еще не отделяется от противоположного метода и оказывается искаженной этой смесью. Если наш автор и открыл новый путь, он не смог покинуть проторенные тропы. Эта двусмысленность в методе является следствием двусмысленности в доктрине, о которой мы упоминали выше. Если, действительно, нормальные формы общества заключены в его природе, они могут быть выведены из определения этой природы: именно эти логические необходимости Монтескье и называет законами. Поскольку вещи в такой степени родственны нашему разуму, разума достаточно для их интерпретации. Можно было бы удивиться тому, что эта внутренняя природа вещей предстает с такой ясностью, что ее можно познать и определить с самого начала науки, тогда как, напротив, кажется, что она может быть определена лишь в конце науки, а не в ее начале. Но этот результат хорошо согласуется с принципами Монтескье. Подобно тому как связь, существующая между социальными фактами и сущностью общества, является рациональной связью, так и сама эта сущность, являющаяся источником всей этой дедукции, имеет рациональную природу, то есть состоит в простом понятии, которое разум способен схватить быстрым взглядом. Одним словом, Монтескье не понял в достаточной мере, до какой степени, как говорит Бэкон, тонкость вещей превосходит тонкость человеческого ума: этим и объясняется, почему он так доверял разуму и дедукции. Мы, впрочем, не утверждаем, что социальные вещи сами по себе абсурдны. Но если в их основе и есть некая логика, эта логика иная, чем та, которой следует наше дедуктивное рассуждение; она не обладает той же простотой; возможно, она следует иным законам. Поэтому необходимо, чтобы сами вещи нас ей обучили.

Но путаница, о которой мы говорим, зависит еще от одной причины. Законы общества, как мы видели, могут нарушаться; поэтому они не могут быть установлены на основе одного лишь наблюдения за вещами и даже их сравнения. То, что есть, не обязательно рационально; но законы не имеют в себе ничего, что не было бы рациональным. Вот почему, даже если что-то доказано историей, нельзя быть абсолютно уверенным, что это истинно. Существуют недостатки, которые встречаются во всех обществах одного и того же рода. Нормальная форма этих обществ, следовательно, не может быть описана на основании того, что в них находят. Если нельзя верно постичь природу вещей через опыт, то не только через опыт мы узнаем то, что вытекает из этой природы. Не остается, следовательно, иного пути, кроме следующего: пытаться достичь самой этой сущности, определить ее и из этого определения вывести то, что она подразумевает. Из этого не следует делать вывод, что наблюдение поэтому бесполезно, но что к нему следует относиться с некоторым подозрением до тех пор, пока оно не будет подтверждено опытом, и что, если случайно оно не может быть им подтверждено, оно должно быть отвергнуто. Мы видим, насколько необходимо в социальной науке открыть в самих вещах точный знак, позволяющий отличать болезнь от здоровья. Если, в самом деле, этого знака нет, мы неизбежно находим убежище в дедукции и отдаляемся от реального.

II

Как бы он ни действовал – дедукцией или индукцией, Монтескье следует правилу метода, которое современная наука должна сохранить.

Социальные вещи обычно классифицируются на различные виды, которые, на первый взгляд, кажутся не имеющими никакого родства между собой. Одна природа у религии, другая – у права и морали, иная – у торговли и администрации. Вот почему долгое время рассматривали и до сих пор рассматривают каждый класс фактов по отдельности, как если бы он мог быть исследован и объяснен сам по себе, абстрагируясь от других, подобно тому как в физике рассматривают силу тяжести независимо от цвета. При этом не отрицают, что этот класс фактов находится в отношениях с другими, но лишь второстепенным образом, так что, не будучи в состоянии достичь интимной природы вещей, можно без ущерба пренебречь всеми этими отношениями. Например, большинство моралистов рассматривают мораль и правила поведения, которые соблюдаются или должны соблюдаться, так, как если бы они существовали сами по себе, и не заботятся о том, какова в этих же обществах природа богатств; те, кто занимается богатствами, не менее горячо утверждают, что культивируемая ими наука, политическая экономия, абсолютно автономна и может выполнить свою задачу, оставаясь в полном неведении о той системе правил, которая составляет мораль. Можно было бы привести множество других примеров подобного рода.

Монтескье, напротив, прекрасно увидел, что все эти элементы образуют единое целое, так что, взятые изолированно и отдельно от других, их невозможно понять; поэтому он не отделяет право от морали, от религии, от торговли и т.д., и тем более от формы общества, которая распространяет свое влияние на все социальные вещи. Какими бы различными они ни были, все эти факты выражают жизнь одного и того же общества; они соответствуют различным элементам или органам одного и того же социального организма. Если мы воздержимся от исследования того, как реализуется их гармония и их взаимное влияние, мы не сможем определить функцию каждого из них. Мы даже полностью упустим их природу; ибо они будут казаться реальностями, наделенными собственным существованием, тогда как они суть лишь элементы целого. Отсюда проистекают ошибки, которые до сих пор имеют хождение у многих авторов. Отсюда происходит то, что политическая экономия часто считала поиск личного интереса единственным принципом общества и отказывала законодателю в праве вмешиваться в деятельность, связанную с торговлей и промышленностью. Напротив, но по той же причине, в морали право собственности почти всегда рассматривается как нечто неизменное и непоколебимое, тогда как оно зависит от условий, определяющих науку о богатствах и являющихся в высшей степени нестабильными и разнообразными.

Необходимо было рассеять эту ошибку не только для того, чтобы социальная наука могла развиваться, но даже для того, чтобы она могла сформироваться. Конечно, эти различные исследования, которые под разными названиями рассматривают социальные вещи по отдельности, послужили ее подготовке, поскольку она из них состоит. Однако она начала существовать по-настоящему лишь тогда, когда стало ясно, что эти науки связаны между собой строгой необходимостью и являются членами единого тела. Но эта концепция не могла появиться до тех пор, пока оставалось неизвестным, что существует родство между всем, что происходит в обществе. Монтескье, выведя на свет взаимные отношения социальных вещей, предвосхитил это единство нашей науки, но сделал это лишь в смутной форме: нигде он не говорит, что проблемы, которые он рассматривает, могут составить определенную науку, охватывающую все социальные факты, обладающую своим собственным методом и названную особым термином. Но фактически он, сам того не вполне осознавая, дал потомкам первый образец этой науки. Таким образом, если он и не сделал прямо выводов, которые подразумевались в его принципах, он, по крайней мере, открыл путь своим преемникам, которые, учреждая социологию, не сделают почти ничего большего, чем дадут название тому роду исследований, начало которому он положил.