Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 18)
Рассеять эту двусмысленность – вот что прежде всего стремилась сделать социальная наука после Монтескье. Она, действительно, не могла продвигаться дальше, пока не было установлено, что законы обществ не отличаются от тех, что управляют остальной природой, и что метод, служащий для их открытия, не отличается от метода других наук. Это станет вкладом Конта в эту науку. Он устранит из понятия закона все чуждые элементы, которые до тех пор его искажали, и потребует, как это и справедливо, для индуктивного метода первого места. Именно тогда наша наука осознает и свою цель, и свой метод; именно тогда будут подготовлены все основы, необходимые для ее построения. Наш небольшой труд позволит судить, какова была доля Монтескье в этой подготовке.
Социология во Франции в XIX веке
Определить долю, принадлежащую Франции в успехах, достигнутых социологией в XIX веке, – значит в значительной степени написать историю этой науки; ибо именно у нас и на протяжении этого века она зародилась, и она остается наукой преимущественно французской.
Правда, если называть этим именем любые размышления о жизни народов, то социология покажется гораздо более древней, чем слово, которое служит сегодня для ее обозначения. С этой точки зрения теории Платона и Аристотеля о различных формах политической организации действительно можно было бы рассматривать как первый опыт социальной науки, и их нередко представляют именно в таком свете. Фактически, неоспоримо, что они составили важное новшество; ибо они являются частью исторического развития, в ходе которого социологии суждено было однажды появиться. Они представляют собой первое применение рефлексии к явлениям социального порядка. Однако недостаточно, чтобы рефлексия применялась к какому-либо порядку фактов, чтобы в результате возникла наука; необходимо также, чтобы она применялась к нему определенным образом. Медицина существовала столетия до того, как возникла идея физиологии; и тем не менее, какими бы ни были ее ошибки, несомненно, что медицина уже была плодом рефлексии и что ее объектом, как и физиологии человека, были явления, происходящие в человеческом теле.
Дело в том, что искусство, даже методичное и рефлексивное, – это одно, а наука – совсем другое. Наука изучает факты исключительно для того, чтобы их познать, дистанцируясь от практического применения вырабатываемых ею понятий. Искусство же, напротив, рассматривает их лишь для того, чтобы узнать, что с ними надлежит делать, для каких полезных целей они могут быть использованы, какие вредные последствия необходимо предотвратить и каким путем можно достичь того или иного результата. Несомненно, даже для решения этих проблем необходимо иметь какое-то представление об объектах, на которые мы хотим воздействовать; чтобы знать, для чего может служить та или иная вещь, необходимо в какой-то мере ее знать. Таким образом, не существует искусства, которое не содержало бы в себе теорий в имманентном состоянии. Но эти теории не являются непосредственной целью искусства; они для практика – лишь средство достижения его цели, которая заключается в действии. Однако для того, чтобы иметь возможность мыслить методично, то есть так, чтобы минимизировать риск ошибки, нужно иметь в запасе время; напротив, действие всегда более или менее безотлагательно и не может ждать. Жизненные необходимости обязывают нас без промедления восстанавливать жизненный баланс, как только он нарушен, и, следовательно, принимать решения без задержек. Теории, которые таким образом подчинены требованиям практики, строятся поэтому поспешно и поверхностно. Несомненно, в той мере, в какой пробуждается рефлексия, мы стремимся ее использовать, и, кроме того, она сама требует, чтобы ей уделили внимание. Но, с другой стороны, мы не можем позволить ей идти вразрез с целью, которой она должна служить, и бесконечно откладывать неотложное действие; поэтому ее сокращают до необходимого минимума. Не имея возможности действовать с осторожностью, требуемой здравым методом, она довольствуется малыми затратами в плане доводов и доказательств. Чаще всего даже сами доказательства приводятся лишь для вида аргументации. На деле это инстинкты, страсти, скрытые предрассудки, замаскированные под диалектику; они обманывают нашу потребность отдавать себе отчет в своих действиях больше, чем удовлетворяют ее.
Наука возникает лишь тогда, когда разум, абстрагируясь от всякой практической заботы, обращается к вещам с единственной целью составить о них представление. Тогда, не будучи более подгоняемым необходимостью выживания, он может не торопиться и окружить себя всеми возможными мерами предосторожности против иррациональных внушений. Но такое разделение теории и практики всегда предполагает относительно высокий уровень развития ментальности. Ибо, чтобы прийти к изучению фактов исключительно ради знания того, чем они являются, нужно сначала понять, что они существуют определенным образом, а не иначе, то есть что они обладают постоянным способом бытия, природой, из которой вытекают необходимые связи. Иными словами, нужно прийти к понятию закона; именно ощущение наличия законов является определяющим фактором научного мышления. Однако известно, с какой медлительностью формировалось понятие естественного закона и как оно постепенно распространялось на различные сферы природы. Было время, не столь уж отдаленное, когда оно было еще шатким и запутанным даже применительно к царству минералов. Оно лишь недавно проникло в размышления, касающиеся жизни; оно еще только частично акклиматизировалось в психологии. Понятно поэтому, что с величайшим трудом оно пробивало себе дорогу в мир социальных фактов; именно поэтому социология могла появиться лишь на позднем этапе научного развития.
Это новое расширение столкнулось с весьма специфическим сопротивлением. Прежде всего было необходимо, чтобы понятие закона достигло достаточной степени разработанности в собственно естественных науках. Но и этого необходимого условия было недостаточно. Человеческий разум на протяжении веков привык представлять себе такую пропасть между физическим миром и тем, что называют человеческим миром, что долгое время отказывался признать, что принципы, даже самые фундаментальные, одного мира применимы к другому. Отсюда проистекала общая тенденция выводить людей и общества за пределы природы, делать науки о человеческой жизни (как индивидуальной, так и социальной) обособленными дисциплинами, не имеющими аналогов среди физических наук, даже самых развитых. Это означает, что в них видели не науки в строгом смысле слова, а некие расплывчатые размышления, где связь фактов всегда таила в себе неясные случайности и где литературное описание было более уместно, чем методический анализ. Чтобы преодолеть это препятствие, нужно было заставить отступить дуалистический предрассудок; а единственным средством для этого было обретение и передача живого чувства единства человеческого знания.
В конце прошлого века могло показаться, что эти условия выполнены. Потрясения старой социальной системы, побуждая рефлексию искать лекарство от недугов, от которых страдало общество, уже тем самым подталкивали ее к обращению к коллективным явлениям. С другой стороны, единство науки больше не нужно было открывать, поскольку проект энциклопедистов имел своей целью именно его провозглашение. И вот тогда стали появляться попытки, явно вдохновленные смутным предчувствием науки, которую еще предстояло создать. Именно Монтескье и Кондорсе, по-видимому, наиболее ясно осознали этот пробел и предприняли самое выдающееся усилие, чтобы его восполнить. Но ни тот, ни другой не подошли к проблеме во всем ее объеме. Они прекрасно чувствовали, что последовательность социальных явлений представляет собой некий порядок, но у них не было четкого представления ни об этом порядке, ни о его природе, ни о методах, наиболее пригодных для его раскрытия. Поэтому они ограничились высказыванием остроумных или оригинальных взглядов на социальные факты, не стремясь создать совершенно новую дисциплину, по крайней мере, в ее принципах и методах. Их труды остались блестящими личными достижениями, которые не могли служить отправной точкой для научной традиции. Вероятно, практические заботы того времени слишком тревожили умы, не оставляя им хладнокровия и спокойствия, без которых не бывает ученых. Несомненно одно: в тот день, когда миновала революционная буря, идея социальной науки возникла словно по волшебству.
I
Именно Сен-Симону принадлежит честь первым сформулировать эту идею.
Ее концепцию ему подсказала вера во всемогущество науки. Исходя из мысли о том, что недуги, поразившие европейские общества, проистекают прежде всего из их состояния интеллектуальной дезорганизации, он поставил себе задачу положить этому конец, заменив систему идей, на которой покоился старый режим и которую Французская революция окончательно разрушила, новой системой, гармонирующей с новым порядком вещей; и он считал очевидным, что элементы этой системы можно искать только в науках, источнике всякой истины. Но для такого дела естественные науки не могли оказать самой полезной помощи. Чтобы воссоздать сознание обществ, нужно прежде всего познать сами эти общества. Однако такой науки об обществах, самой необходимой из всех, еще не существовало; следовательно, в практических интересах ее следовало безотлагательно основать. Ум творческий и дерзкий, жаждущий применить свои изобретательные способности и пыл своего гения к какому-нибудь великому делу, Сен-Симон был естественно увлечен этой идеей – стать новым Христофором Колумбом, открыть еще неведомый мир и завоевать его для науки.