Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 20)

Поскольку бóльшая часть этого времени приходится на Вторую империю, можно было бы поддаться искушению поверить, что именно имперский деспотизм стал препятствием для развития науки. Но непонятно, каким образом чисто административные меры могли оказать такое влияние на умы ученых. К тому же спад собственно социологической активности предшествовал Империи, так как последний том «Курса» датирован 1842 годом. Происхождение этого застоя, который в действительности был шагом назад, следует искать в ином месте. Надо признать, что глубинные причины, породившие социологию и бывшие единственными, кто мог поддерживать ее жизнь, в конечном итоге исчерпали свою энергию. В первые годы Реставрации произошел подлинный всплеск рационалистического энтузиазма. Именно от разума, и только от разума, то есть от науки, ожидали средств для морального возрождения страны. Именно результатом этого интеллектуалистического бурления стали одновременно сенсимонизм, фурьеризм, контизм и социология. Но с самого начала Июльской монархии это брожение, кажется, начинает успокаиваться. Словно вкус к рефлексии, особенно применительно к социальным вещам, все больше и больше утрачивается. Возникает своего рода умственное оцепенение, которое события 1848 года прервали лишь на мгновение. Революция 1848 года была, вероятно, лишь последним, неизбежно ослабленным эхом великого интеллектуального движения, украсившего первую половину века. Этим объясняется то, почему с ним так быстро и легко покончили.

Как бы то ни было, в течение этого длительного периода спячки появилась лишь одна работа, которую в некоторых отношениях можно рассматривать как вклад в социологию: это работа Курно. В своем «Опыте об основаниях наших знаний» Курно действительно рассматривает исторический метод, и то, что он говорит о нем, может быть применимо к социологии; с другой стороны, весь второй том его работы «Сцепление фундаментальных идей» посвящен изучению социальной среды. Но целью Курно не было создание или развитие новой науки; он лишь намеревался скоординировать понятия, которые ему предоставляли существующие науки. Он обращается к истории, лингвистике, политической экономии за элементами философии истории и не пытается надстроить над этими различными дисциплинами новую, которая бы их охватывала, доминировала над ними и трансформировала, приводя к единству. Эти философские размышления, разумеется, не могли быть достаточными для возобновления социологической традиции. Впрочем, любопытство в этом направлении было настолько слабым, что они не привлекли внимания и не оказали даже того суггестивного влияния, которое могли и должны были бы оказать.

III

Лишь на следующий день после войны произошло пробуждение. Потрясение, вызванное событиями, стало стимулом, который оживил умы. Страна столкнулась с той же проблемой, что и в начале века. Организация, впрочем, сугубо фасадная, составлявшая имперскую систему, рухнула, и речь шла о том, чтобы создать другую, или, точнее, создать такую, которая могла бы держаться не на административных ухищрениях, то есть была бы по-настоящему основана на природе вещей. Для этого необходимо было знать, в чем состоит эта природа вещей; в результате потребность в науке об обществах вскоре дала о себе знать.

В то время как развитие социологии застопорилось в стране, где она зародилась, оно продолжалось в Англии, и не без блеска. В основе контовской социологии, как и всякой социологии, лежал принцип, согласно которому общества – это естественные сущности, а не машины, созданные людьми по заранее продуманному плану. Но для Конта это был постулат науки, обходившийся без доказательств. Он утверждал, что общества являются частью природы, не показывая, как они соотносятся с другими природными вещами. Именно эту связь Спенсер попытался установить, сравнив социальную организацию с организацией живой материи, сделав тем самым общества разновидностью организма (organisme). Конечно, сегодня признано, что такое сравнение не обладает ни строгостью, ни специфичностью; между биологическим и социальным царствами различия столь же выражены, сколь и сходства. Тем не менее, это сближение имело то временное преимущество, что позволяло лучше почувствовать все то спонтанное, что есть в социальной жизни, и то, что она возникает из внутренних причин, подобно любой жизни, а не под воздействием внешних и механических импульсов. Насколько бы спорной и неточной ни была эта репрезентация, она могла с пользой направлять первоначальные исследования науки и помочь нам избавиться от артифициалистской концепции, которая все еще столь упорно довлеет над умами.

Именно благодаря Эспинасу эта идея была перенесена во Францию. Его работа «Животные общества» действительно направлена прежде всего на то, чтобы оставить у нас впечатление, что общества рождаются, живут, умирают и организуются подобно животным, что социология – это ветвь биологии. Но Эспинас, углубляя мысль Спенсера, продвинул ее дальше и определил ее в психологическом ключе. Если общества и являются организмами, то они отличаются от чисто физических организмов тем, что они по существу являются сознаниями. Они суть ничто, если не являются системами представлений. Поэтому недостаточно охарактеризовать их, назвав живыми существами, нужно добавить, что «это живые сознания, организмы идей». Безусловно, социология уходит своими корнями в биологию, но она отличается от нее с того момента, когда она становится сама собой, в той мере, в какой представление отличается от механического движения. Сознание общества, впрочем, не имеет иной природы, чем сознание индивида. Последнее также порождается слиянием элементарных сознаний, представлений или впечатлений, которые концентрируются в некое Я, более или менее определенное; это «совокупность (tout) в виде коалиции», как и социальное сознание. Вся разница в том, что различение интегрирующих элементов более очевидно в обществе, чем в индивиде; но оно в равной степени реально в обоих случаях. Индивидуальное Я – это на самом деле Мы; что позволяет понять, как социальное Мы может рассматриваться как Я. Социология и психология предстают таким образом как две ветви, исходящие от одного ствола – биологии, которые расходятся с определенной точки, но сохраняют в своем развитии своеобразный параллелизм. С обеих сторон это представления, побуждения, импульсы, которые группируются и организуются. Тем самым объект социологии определялся лучше, чем биологическими аналогиями, которыми довольствовался Спенсер. Ведь общества могут сравниваться с живыми существами лишь постольку, поскольку они суть организованные существа; но организация – это лишь внешний каркас социальной жизни. Поэтому важно было дать нам представление о том, что составляет ее содержание. Именно это представление предлагает нам Эспинас, когда показывает нам в обществе организацию идей. Безусловно, уподобляя эту организацию той, что наблюдается у индивидов, он навлекает на себя упрек (справедливо высказанный ему Фуйе) в игнорировании различий, отделяющих эти два класса фактов. Но это уподобление, если не понимать его буквально, по крайней мере служило тому, чтобы сделать ощутимой реальность жизни общества (поскольку она на этом этапе напоминает жизнь индивида) и показать, какова природа этой реальности: она имеет психический порядок, и важнейшая задача социологии – исследовать, как формируются и комбинируются коллективные представления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.