Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 14)

Это легко понять, если изучить, в каком смысле он говорит, что человеческие законы являются результатом природы вещей: формула двусмысленная и допускающая две интерпретации. Она может означать либо то, что законы проистекают из природы вещей, то есть обществ, так же как следствие исходит из порождающей его причины; либо то, что они суть просто средства, которых требует природа общества для своего осуществления, то есть для достижения своей цели, – средства, которых ему, однако, может недоставать. Иными словами, должны ли мы понимать, что состояние общества является действующей причиной законов или только их целевой причиной? Монтескье, похоже, даже не подозревает о первом смысле. Он не говорит, что законы демократии рождаются из ограниченного числа граждан в силу некой неизбежной необходимости, подобно тому как тепло рождается от огня, но что только они позволяют осуществить умеренность и всеобщее равенство, которые заложены в природе этого вида общества. Впрочем, из этого не следует, что законы могут создаваться произвольно; ибо, если заданы определенные социальные условия, существует лишь один свод законов, который им подходит, и никакой другой не мог бы быть навязан ему без искажения общества. Но, чтобы распознать, что подходит каждому народу, необходимо, чтобы были люди, способные проницательно исследовать природу вещей и определить, к какой цели этот народ должен стремиться и какими средствами. А это и есть роль законодателей: нет ничего удивительного, следовательно, что Монтескье приписывает им некое первенство. Предположите, напротив, что законы берут свое начало от действующих причин, которых люди могут часто даже не осознавать, тогда функции законодателя умаляются: они состоят не более чем в том, чтобы более ясно выразить то, что смутно пребывает в глубине других сознаний. Но он не изобретает ничего или почти ничего нового; даже если бы его не было, ничто не помешало бы существованию законов: они были бы лишь менее четко определены. Они могут быть написаны только им, пусть так! Но он – это инструмент, позволяющий их установить, а не их порождающая причина.

Здесь не место обсуждать вопрос о том, существуют ли социальные институты, полностью зависящие от целевых причин; по крайней мере, несомненно, что они крайне редки. Социальная жизнь, действительно, содержит столько вещей, что ни один ум не способен охватить ее в ее тотальности; поэтому нелегко предвидеть, что будет ей полезно, а что – вредно. Даже если этот расчет чаще всего и не превышал бы сил человеческого ума, он настолько абстрактен, что не мог бы иметь большого влияния, чтобы приводить в движение воли. Социальные вещи обычно не создаются преднамеренным образом; законы не являются средствами, которые законодатель придумывает, потому что они кажутся ему находящимися в гармонии с природой общества: они чаще всего рождаются из причин, которые порождают их в силу своего рода физической необходимости. Вследствие условий, в которых находится общество, совместная жизнь детерминирована с необходимостью принимать определенную форму; а законы и есть то, что выражает эту форму; следовательно, они с той же необходимостью проистекают из этих действующих причин. Если это оспаривать, придется признать, что большинство социальных вещей, и в первую очередь самые важные из них, абсолютно лишены причин. Действительно, никогда не было человека, который из малого объема зарождающегося Рима смог бы вывести законы, подходящие для такого общества; равенство и умеренность, которые, по словам Монтескье, были навязаны законами, не были созданы ими; будучи следствием такого образа жизни, законы лишь консолидировали их.

Монтескье, несомненно, понял бы это, если бы отдал себе отчет в том, что законы не отличаются по своей природе от нравов, но, напротив, вытекают из них96. Они суть не что иное, как более четко определенные нравы; а всем известно, что нравы не являются продуктом произвольного установления, но порождаются причинами, производящими свои следствия без ведома самих людей. Происхождение большинства законов, впрочем, не отличается от них. Это не означает, из-за этого, что они бесполезны; напротив, они не могли бы существовать долго, если бы не играли в обществе некоторых полезных ролей. Но не эта полезность породила их; будучи далекой от того, чтобы быть преднамеренной, она обычно игнорируется. Мы, действительно, чувствуем, что правила права и нравов хороши; но если нас спросят, к чему они ведут, дискуссиям не будет конца. Если, следовательно, и позволительно искать, каким образом тот или иной закон полезен обществу, этим не объясняется, откуда он произошел. Вот почему тот, кто ограничивает свои исследования целевыми причинами социальных вещей, упускает их происхождение и тем самым искажает картину науки. А именно такой будет социальная наука, если мы будем следовать методу Монтескье.

III

Но есть и большее: не только правила права не вытекают с необходимостью из природы общества, поскольку они могут оставаться скрытыми в глубине вещей, если какой-нибудь законодатель не разглядит их и не извлечет на свет, но, если верить Монтескье, они могут даже иметь иную форму, чем та, что вытекает из причин, от которых они зависят. Действительно, он приписывает человеческим обществам некую непонятную способность отклоняться от их собственной природы: люди якобы не следуют естественным законам, присущим их конституции, с той же необходимостью, что и неодушевленные вещи, но могут время от времени сбрасывать это ярмо97. Таким образом, Монтескье вводит в социальные вещи случайность, которая, по крайней мере на первый взгляд, кажется несовместимой с существованием определенного порядка; ибо, если бы это было так, отношения между причинами и следствиями не оставались бы постоянными и неизменными. Поэтому важно определить, что представляет собой эта случайность; ибо есть серьезные опасения, что она разрушит сами основы социальной науки.

Возможно подумать, что Монтескье постулировал ее в качестве принципа, потому что, если ее устранить, человеческая свобода также казалась бы устраненной. Но если бы это было истинной причиной, эта случайность была бы без исключений и распространялась бы на всю жизнь целиком. Было бы удивительно, если бы наш автор вступил в такое противоречие с самим собой, он, кто в столь ясных терминах заявлял, что люди и общества управляются законами, и кто пытался их открыть. С другой стороны, весьма маловероятно, что его точка зрения основана на какой-либо метафизике. Во всем его труде нет ничего, что указывало бы на какую-либо озабоченность метафизическими проблемами; нигде не идет речи о свободе воли. Следовательно, нет оснований полагать, что эта философская гипотеза имела для него такое значение. Впрочем, в первой главе книги есть отрывок, который явно противоречит такой интерпретации. Монтескье говорит там, что эта случайность не свойственна человеку: он находит ее также у животных, и даже растения кажутся ему не полностью лишенными ее98.

Он сам предупреждает нас, что выдумал ее лишь для того, чтобы иметь возможность объяснить происхождение ошибки99. Если бы мы никогда не совершали ошибок, мы бы всегда подчинялись законам нашей природы. Чтобы понять, что привело Монтескье к этому мнению, нужно сначала определить, что он подразумевает под «природой вещей». Этим термином он обозначает не все свойства вещи, а только те, которые содержат в себе другие и которые делают вещь вещью того или иного рода100, то есть ее сущность. Кроме того, он полагает, что существует логическая связь между этой природой и нормальными формами вещи, так что последние подразумеваются в первой. Вот почему, если верно, что люди и народы никогда не отступают от своей природы, они всегда и везде будут такими, какими должны быть. Но и в индивидуальной, и в социальной жизни существует множество несовершенств: существуют несправедливые законы, дефектные институты, которые общества получили из-за ошибок законодателей. Все это, в глазах Монтескье, кажется, указывает на некую способность человека отклоняться от законов природы. Это не означает, что эти факты лишены причин; но эти причины случайны и, так сказать, «акцидентальны»101. Следовательно, они не могут быть сведены к законам; они, по сути, развращают природу вещей, которую законы, напротив, выражают.

Безусловно, принцип, от которого зависит вся эта аргументация, ложен. Эти ошибки, в той мере, в какой они касаются социальной жизни, суть не что иное, как болезни социального организма; но болезнь есть часть природы живых существ не в меньшей степени, чем здоровье. Эти два состояния не противоречат друг другу: они относятся к одному и тому же роду, так что их можно сравнивать, и благодаря этому сравнению интерпретация и того, и другого выигрывает. Но это ложное мнение так хорошо согласуется с внешним видом вещей, что оно долгое время сохранялось даже в физиологии. Поскольку кажется очевидным, что живые существа по своей природе находятся в состоянии здоровья, из этого делали вывод, что болезнь, поскольку она препятствует здоровью, является нарушением природы жизни. Вот почему уже Аристотель считал, что болезни, монстры и все аберрантные формы жизни являются результатами какой-то темной случайности102. Социальная наука, следовательно, не могла сразу освободиться от этой ошибки, тем более что болезнь нигде не занимает такого большого места, как в человеческих обществах, и нормальное состояние нигде не является более неопределенным и более трудным для определения.