Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 12)

Социальная связь, следовательно, не может быть такой же, как в республике. Каждый класс, по сути, охватывая лишь ограниченную область социальной жизни, не видит ничего за пределами выполняемой им функции. Поэтому умы заняты образом именно этого класса, а не образом отечества; каждое сословие стремится лишь к одной цели: возвеличить себя, а не приумножить общее благо. Более того: даже частный человек больше печется о своих интересах. Действительно, в то время как в республике равенство всех имеет необходимым следствием общую умеренность, это разнообразие условий монархического режима, напротив, разжигает амбиции. Существуют различные степени почестей, достоинств, богатств, власти, так что каждый имеет перед глазами условие жизни, превосходящее его собственное, и, как следствие, завидует ему45. Члены общества отвлекают, таким образом, все от общих интересов к личным, так что все условия той добродетели, которая является фундаментом республики, отсутствуют46. Но сплоченность элементов рождается из самого их разнообразия. Эта амбиция, которая приводит в движение сословия и индивидов, одновременно стимулирует их к наилучшему выполнению каждым своей функции. Таким образом, они бессознательно преследуют общее благо, полагая, что стремятся лишь к личным выгодам47. Именно это соревнование между различными элементами общества и порождает их согласие.

Этому стимулу общественной жизни в монархии Монтескье дает название «честь»48. Этим термином он обозначает частные амбиции, будь то индивидов или классов, которые делают так, что никто добровольно не приемлет умаления своего положения, но, напротив, всегда пытается возвысить его как можно больше49. Что не может произойти, если люди не имеют достаточно возвышенных природных склонностей и определенной заботы о свободе и достоинстве, которая не лишена величия50. Однако, честь, порождая чрезмерную любовь к себе, легко становится недостатком. По этой причине во многих пассажах Монтескье говорит о ней с некоторой суровостью, как и о нравах монархии51. Не будем, впрочем, полагать, что этим суждением он хотел принизить монархию. Ибо эти неудобства, которые он признает, проистекают лишь из развития, полученного частными делами, и от большей свободы, которой пользуются частные лица для преследования своих собственных интересов. Добродетель кажется ему настолько трудной и редкой, что благоразумный правитель должен, по его мнению, использовать ее лишь с величайшей осторожностью. Вот почему эта столь мудрая организация общества, которая, не нуждаясь в добродетели, побуждает людей совершать великие дела, в его глазах столь достойна восхищения, что он легко прощает ей некоторые недостатки52.

О деспотическом правительстве я скажу кратко; ибо сам Монтескье, похоже, уделил меньше внимания его описанию. Впрочем, оно занимает промежуточное положение между предыдущими обществами. Деспотическое государство, по сути, есть некий вид монархии, в которой все сословия были бы упразднены53 и где не существовало бы никакого разделения труда, или же демократия, в которой все граждане, кроме главы государства, были бы равны между собой, но равны в рабстве54. Оно представляет, таким образом, облик чудовищного существа, в котором живой была бы только голова, поскольку она перетянула бы к себе все силы организма55. Следовательно, принципом социальной жизни не может быть ни добродетель, ибо народ не знает дел общины, ни честь, ибо не существует различия сословий. Если люди и привязаны к обществу, то потому, что они столь мало активны, что следуют воле правителя без сопротивления, то есть исключительно из страха56.

Предшествующего достаточно, чтобы ясно установить, что Монтескье выделил подлинные социальные виды. Это было бы еще более очевидно, если бы мы перешли к деталям. Ибо различаются не только принципы структуры, но и вся жизнь целиком. Нравы57, религиозные практики58, семья59, брак60, воспитание детей61, преступления и наказания62 не одинаковы в республике, в деспотическом государстве или в монархии. Монтескье, кажется, даже был более внимателен к различиям между обществами, чем к тому, что у них общего.

III

Но, скажут нам, если он действительно классифицировал и описал виды обществ, почему он их так определил и дал им такие названия? Ведь он различает и называет их не по разделению труда, не по природе социальной связи, а исключительно по конституции суверенной власти.

Эти различные точки зрения не противоречат друг другу. Действительно, необходимо было охарактеризовать каждый тип по тому свойству, которое в нем является существенным и следствием которого являются другие. А на первый взгляд форма правления, по-видимому, отвечает этому условию. Нет, в самом деле, ничего более очевидного в общественной жизни, ничего, что больше привлекало бы всеобщее внимание. Глава государства, находясь, так сказать, на вершине общества и часто не без оснований называемый «головой» социального тела, является тем, от кого, как считается, все зависит. Добавьте к этому, что, поскольку философы до сих пор не открыли в социальных вещах ничего иного, что можно было бы классифицировать по типам и видам, Монтескье было трудно, несмотря на новизну его попытки, полностью отказаться от их образа мыслей. В этом кроется причина того, почему он стремился различать формы обществ по формам правления. Конечно, можно выдвинуть множество возражений против метода, которому он следовал: этот признак сам по себе не имеет ничего собственного или специфического; как мы уже показали, природа верховной власти может претерпевать изменения, тогда как природа общества остается неизменной, или, наоборот, она может быть единой и тождественной в обществах, крайне отличающихся друг от друга. Но ошибка кроется скорее в терминах, чем в вещах; ибо, помимо того, что касается политического режима, Монтескье перечисляет множество других характеристик, которые служат ему для отличия обществ друг от друга.

Более того, если мы пренебрежем терминами, которые он использует, мы, несомненно, не найдем во всем его труде ничего более верного и проницательного, чем эта классификация, принципы которой могут быть сохранены даже сегодня. Мало того, что три описанные им формы социальной жизни составляют три действительно различных вида, но к тому же их описание, каким мы его находим в его книге, выражает с определенной долей истины их природу и их собственные различия. Конечно, равенство и умеренность не были в античных городах столь велики, как полагал Монтескье. Однако несомненно, что, если сравнить их с современными народами, частные интересы занимали там весьма ограниченное место, в то время как дела общины занимали значительное. Он превосходно понял, что в Риме и в Афинах каждый гражданин имел очень мало собственного имущества и что именно это обеспечивало единство общества. У нас же, напротив, границы индивидуальной жизни расширились: каждый из нас имеет свою личность, свои мнения, свои нравы, свою религию; он глубоко отличает себя и все, что его касается, от общества и от общественных дел. Социальная солидарность, следовательно, не может быть той же самой и не может иметь того же происхождения: она проистекает из разделения труда, которое делает граждан и социальные сословия необходимыми друг другу. Наконец, с большой проницательностью он четко отличил от остальных этот тип организации, который он называет деспотическим правительством. Ибо империя персов или турок не имеет ничего общего с греческими или италийскими городами, ни с христианскими нациями Европы.

Но, скажут нам, деспотическое правительство – это лишь форма монархии; ибо царь, даже в монархии, имеет право изменять законы; следовательно, именно его воля является высшим законом. – Однако следует заметить, что структура обществ там совершенно иная: в деспотическом государстве в ней отсутствует та разница в условиях (сословиях), которая характерна для монархии. С другой стороны, не имеет значения, обладает ли король в монархии правом изменять законы или нет; ибо он не имеет реальной возможности сделать это, по той причине, что сила сословий ограничивает его собственную власть. Монтескье справедливо возражали, что нигде не существовало империи, где бы власть деспота была безмерной63. Но автор сам корректирует свое первоначальное определение и признает, что даже при деспотическом правительстве существуют определенные сдержки верховной власти, но отличные от тех, что в монархии; ибо они имеют свой источник не в институте различных сословий, а в верховном и уникальном авторитете, которым пользуется религия не только в народе, но и в уме самого деспота64. Нет сомнений, что в этих обществах религия действительно обладает такой властью: ибо она не только не зависит от воли правителя, но, напротив, именно от нее, как метко замечает наш автор65, правитель получает свою непомерную власть: неудивительно поэтому, что ею же он и ограничивается.

Если мы хотим полностью понять взгляд Монтескье на этот вопрос, к предыдущим необходимо добавить четвертый тип, который его интерпретаторы обычно упускают. Он заслуживает нашего внимания; ибо именно из него вышла монархия66. Он включает общества, живущие охотой или скотоводством. Последние, действительно, отличаются от других многочисленными и примечательными признаками: их члены очень немногочисленны67; земля не поделена между ними68; у них нет законов, но есть обычаи69; высшей властью в них обладают старейшины, но они настолько заботятся о свободе, что не терпят никакой долговечной власти70. Несомненно, такова природа низших обществ, которые по этой причине можно назвать низшей демократией. Монтескье делит этот тип на две разновидности. Когда люди рассеяны небольшими обществами этого рода, не связанными между собой никакими социальными узами, он называет их дикими народами; он называет их варварами, когда они объединяются в одно целое71. Первые предаются преимущественно охоте, вторые ведут жизнь пастушеских народов.