Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 10)

II

Монтескье не ограничивается тем, что обращается к социальным вещам как к объекту, предложенному наблюдателю: он рассматривает их как отличные от тех, которыми занимаются другие науки.

Конечно, он перечисляет законы, которые, абстрагируясь от всякого состояния общества, вытекают из человеческого состояния и, следовательно, относятся к чистой психологии, и называет их законами природы14. Но давайте посмотрим, каковы они: это право на сохранение жизни или на жизнь в мире15, право на пропитание, право каждого пола уступать влечению к другому16 и, наконец, право иметь социальные отношения со своими ближними17. Он добавляет, что некая идея Бога является первым из естественных законов по своей важности, если не по хронологическому порядку; но не вполне ясно, какое место он отводит ей среди прочих18. Как бы то ни было, все эти элементы, проистекая из индивидуальной жизни, имеют свою цель также в индивидуальной жизни, а не в жизни социальной, или, по крайней мере, они едва ли подготавливают ее; ибо инстинкт, толкающий нас к установлению связей с себе подобными, если и открывает путь к обществу, тем не менее не порождает ни его форм, ни его природы, ни его законов. В социальных институтах нет ничего, что можно было бы объяснить этим средством. Впрочем, вся эта проблема рассматривается нашим автором лишь быстро и поверхностно: она не имеет прямого отношения к поставленной им цели; он затрагивает ее лишь для того, чтобы лучше определить свой предмет, то есть отделить его от смежных проблем.

Что касается законов, касающихся общества, он полностью отделяет их от предыдущих и дает им особое название19, потому что они не могут быть выведены из природы человека. Это именно те законы, о которых идет речь в его книге; это подлинный объект предпринятого им исследования: это международное право, гражданское право, политическое право, то есть все главные институты человеческого общества. Но давайте внимательно интерпретировать смысл его терминов. Если он не называет «естественными» эти различные формы права, он тем не менее не считает их чуждыми природе, но укорененными в реальности иным образом, нежели первые: они возникают, согласно ему, не из природы человека, а из природы обществ. Их причины следует искать не в человеческом уме, а в условиях социальной жизни. Если мы хотим, например, понять правила гражданского права у определенного народа, мы должны рассмотреть количество граждан, способ, которым они связаны друг с другом; если речь идет о предписаниях политического права, мы рассмотрим взаимное положение управляющих и простых граждан и т.д. Конечно, поскольку общества состоят лишь из отдельных людей, их природа отчасти зависит от природы человека; но в разных обществах сам человек – иной. У него не та же ментальность, не те же желания в монархии, в демократии или при деспотическом правительстве. Если Монтескье оставил название «естественных» только за законами, касающимися индивидуальной жизни, как если бы остальные его не заслуживали, вину за это следует возложить на привычки его времени. Философы тогда называли «естественным состоянием» состояние человека, живущего вне всякого общества, а «естественным правом» – законы, которым подчинялись в таком состоянии. Он сохранил этот термин в его обычном значении, хотя оно и представляло некоторую двусмысленность.

Такой взгляд заложил новую философию права. Действительно, до той эпохи философы по этим проблемам разделялись на две школы. Одни учили, что право в целом не основано на природе вещей, а было установлено свободной волей людей и в результате некой первоначальной конвенции. Другие придерживались мнения, что часть права – но только она одна – естественна: а именно та, которая могла быть выведена из общего понятия о человеке. По сути, только природа отдельного человека казалась достаточно определенной и стабильной, чтобы служить прочным фундаментом для права. Последние, следовательно, не так уж сильно расходились во мнениях с предыдущими философами. Высшие принципы, которых к тому же было очень мало и которые одни могли быть сведены к этому источнику, особые законы, которыми изобилуют кодексы различных народов, были, в их глазах, также искусственным творением человека. Эти авторы, несомненно, противостояли Гоббсу, который отрицал, что человек движим естественным порывом к социальной жизни. Но они полагали, что если не само общество, то по крайней мере политические формы и большинство социальных институтов проистекают лишь из простой конвенции. Монтескье же, напротив, заявляет, что естественными являются не только общие правила, но и вся система законов, каковы они есть или были в действии у различных наций: однако он выводит их из природы социального организма, а не из природы человека. Он превосходно понял, что природа обществ не менее плотна и непоколебима, чем природа человека, и что перевести народы из одного вида в другой не легче, чем живых существа. Следовательно, нет ничего более несправедливого, чем сравнивать Монтескье с Макиавелли, который рассматривал законы лишь как инструменты, которыми правители могут пользоваться по своему усмотрению. Наш автор, напротив, устанавливает право на столь же стабильном фундаменте, что и Гроций и его последователи, но, как мы сказали, совершенно новым способом.

Правда, в нескольких пассажах своего труда он, кажется, говорит о некоторых принципах, даже гражданского и политического права, как если бы они были самодостаточными и независимыми от природы обществ. «До того, как были созданы законы, – говорит он, – возможны были отношения справедливости. Сказать, что нет ничего справедливого или несправедливого, кроме того, что предписывают или запрещают позитивные законы, – значит сказать, что до того, как был начертан круг, его радиусы не были равны»20.

И тем не менее этот отрывок ни в коей мере не противоречит изложенной выше интерпретации. Сказать, что право обществ основано на природе, не значит утверждать, что не существует никакого сходства между законами и обычаями народов. Подобно тому как все общества, даже самые разные, имеют нечто общее, так же существуют законы, которые встречаются в любом обществе. Это те законы, которые Монтескье считает подходящими для человеческого общества в целом: присутствуя везде, где существует общество, они заключены в самом понятии общества и могут быть им объяснены. Поэтому для того, чтобы их истинность была твердо доказана, не имеет значения, были ли они реально установлены человеком или нет, существуют ли общества или их никогда не было: достаточно, чтобы они просто мыслились как возможные21. Эти законы в другом пассаже Монтескье называет законом абсолютно и универсально, и он заявляет, что они суть не что иное, как человеческий разум, поскольку он управляет всеми народами земли22: действительно, они могут быть выведены силой одного лишь разума из определения общества, если мы им владеем. Возможно, кстати, поскольку они встречаются у всех народов и в некотором смысле мыслятся как предшествующие учреждению обществ, он не отделял их четко от законов природы.

Против этой доктрины можно справедливо выдвинуть лишь одно возражение. А именно то, что она делит право и моральную жизнь, которая едина, на две части, не имеющие ни общего происхождения, ни общей природы. И действительно, нелегко увидеть, как они соединяются, тем более что они часто расходятся. Случается иногда, что естественное право и гражданское или политическое право требуют от нас противоположных действий: если они не имеют общего основания, как решить, какому из двух повиноваться? Монтескье, несомненно, кажется, полагает, что следует следовать законам природы предпочтительнее других23. Но почему природа человека в любом случае более священна, чем природа общества? Наш философ оставляет этот вопрос без ответа. Для предшествующих философов этой трудности не существовало, поскольку они выводили право из единого принципа. Но если существует двойственность принципов, наша жизнь оказывается разорванной в двух направлениях, часто противоположных друг другу. Остается лишь один путь, позволяющий нам выйти из этого тупика: это признать, что все правила права и нравов, даже те, что касаются индивидуальной жизни, являются результатом социальной жизни. Но Монтескье, хотя и внедряя новый взгляд, остается в этом вопросе, как и во многих других, пленником прежней концепции.

Глава

III

| Как Монтескье классифицирует общества по типам и видам

I

Кажется, что Монтескье классифицировал не общества, а способ управления ими и, следовательно, просто перенял, несколько видоизменив, привычное деление. Действительно, он выделяет три типа: республику, которая включает аристократию и демократию; монархию; и деспотическое правительство. Вот почему Конт резко критикует его за то, что он отказался от проекта, изложенного в начале своей книги, и вернулся к форме аристотелевского труда24. Однако, если присмотреться повнимательнее, мы убедимся, что эти две концепции похожи лишь внешне.

Их различие станет очевидным уже тогда, когда мы заметим, что эта классификация не выводится из числа правящих, согласно методу Аристотеля. Демократия и аристократия рассматриваются Монтескье как две разновидности одного и того же типа, хотя в одной доступ к управлению имеют все граждане, а в другой – лишь небольшое их число. Напротив, монархия и деспотическое правительство, хотя в обоих власть принадлежит одному лицу, составляют два вида, не просто непохожих, но даже абсолютно противоположных друг другу. Вот почему многие авторы обвиняли это деление в путанице и двусмысленности; и это обвинение было бы оправданным, если бы было правдой, что Монтескье не видел в обществах ничего, кроме политического режима. Но в этом вопросе его видение имеет гораздо более широкий охват. Ибо эти три типа обществ различаются не только числом управляющих и способом администрирования общественных дел, но и всей своей природой.