Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 5)
V
Вот, господа, чем стала социология в наши дни, и таковы основные этапы ее развития. Вы видели, как она зародилась вместе с экономистами, конституировалась с Контом, консолидировалась со Спенсером, определилась с Шеффле, специализировалась с немецкими юристами и экономистами; и из этого краткого резюме ее истории вы сами можете сделать вывод о том, какие успехи ей еще предстоит совершить. У нее есть четко определенный предмет и метод его изучения. Предмет – это социальные факты; метод – это наблюдение и косвенный эксперимент, иными словами, сравнительный метод. Что теперь необходимо – так это очертить общие рамки науки и наметить ее существенные разделы. Эта работа полезна не только для надлежащего порядка исследований, она имеет и более глубокий смысл. Наука по-настоящему конституирована лишь тогда, когда она разделена и подразделена, когда она включает в себя определенное число различных, но взаимосвязанных проблем. Она должна перейти от того состояния путаной однородности, с которого она начинается, к отчетливой и упорядоченной гетерогенности. Пока она сводится к одному или нескольким очень общим вопросам, она привлекает лишь умы с сильной склонностью к синтезу: они овладевают ею, накладывают на нее свой сильный отпечаток так, что она становится их собственной вещью и, кажется, сливается с ними. Будучи личным творением, она не допускает сотрудничества. Можно принять или отвергнуть эти великие теории, изменить их в деталях, применить к нескольким частным случаям, но к ним нельзя ничего добавить, потому что они охватывают все. Напротив, становясь более специальной, наука становится ближе к вещам, которые также являются специальными; она становится более объективной, более безличной и, следовательно, доступной для различных талантов, для всех тружеников доброй воли.
Было бы заманчиво подойти к этой операции логически и расчленить науку по ее естественным сочленениям, как говорил Платон. Но это означало бы очевидным образом упустить нашу цель: ведь мы должны анализировать вещь, реальность, а анализировали бы лишь концепт. Наука тоже есть своего рода организм. Мы можем наблюдать, как она формируется, и проводить ее анатомирование, но мы не можем навязывать ей тот или иной план строения лишь потому, что он лучше удовлетворяет логику. Она делится сама собой по мере своего становления, и мы можем лишь воспроизводить те разделения, которые возникают естественным образом, делая их более ясными путем их осознания. В особенности необходимо действовать с такой предосторожностью, когда речь идет о науке, едва достигшей совершеннолетия, формы которой имеют еще нечто хрупкое и непостоянное.
Если мы применим этот метод к социальной науке, мы получим следующие результаты:
Во всяком обществе существует определенное число общих идей и чувств, которые поколения передают друг другу и которые обеспечивают одновременно единство и непрерывность коллективной жизни. Таковы народные легенды, религиозные традиции, политические верования, язык и т.д. Все эти явления имеют психологическую природу, но они не относятся к индивидуальной психологии, поскольку бесконечно превосходят индивида. Следовательно, они должны быть предметом специальной науки, призванной их описывать и искать их условия: ее можно было бы назвать
Некоторые из этих суждений, которые признаются всеми гражданами, обладают тем двойным свойством, что они нацелены на практику и являются обязательными. Они оказывают своего рода влияние на волю, которая чувствует себя как бы вынужденной подчиняться им. По этой черте мы узнаем те положения, совокупность которых составляет мораль. Обычно в морали видят лишь искусство, цель которого – начертать людям идеальный план поведения. Но наука о морали должна предшествовать искусству. Эта наука имеет своим предметом изучение моральных максим и верований как природных явлений, причины и законы которых она ищет.
Некоторые из этих максим обладают настолько обязательной силой, что общество конкретными мерами препятствует их нарушению. Оно не оставляет на усмотрение общественного мнения заботу о поддержании их авторитета, а поручает это специально уполномоченным представителям. Приобретая этот особо повелительный характер, моральные суждения становятся юридическими формулами. Как мы уже говорили, существует наука о праве, как и наука о морали, и между этими двумя науками есть постоянная связь. Если бы мы даже захотели провести дальнейшее деление, мы могли бы выделить в науке о праве две частные науки, как существуют два вида права – одно уголовное (карательное), а другое нет. Я намеренно использую очень общие выражения, которые не предрешают важный вопрос, с которым мы столкнемся однажды. Таким образом, можно было бы выделить, с одной стороны, науку о праве в собственном смысле слова, а с другой – криминологию.
Наконец, есть то, что принято называть экономическими явлениями. Наука, изучающая их, уже не нуждается в создании; но для того, чтобы она стала позитивной и конкретной наукой, ей нужно отказаться от той автономии, которой она так гордилась, чтобы стать ветвью социологии. И метод, и доктрина изменятся одновременно.
Этот перечень далеко не полон. Но классификация, которая в нынешнем состоянии социологии претендовала бы на окончательность, была бы лишь произвольной. Рамки науки, которая только формируется, не могут быть жесткими: важно даже, чтобы они оставались открытыми для последующих приобретений. Так, мы не говорили ни об армии, ни о дипломатии, которые, тем не менее, являются социальными явлениями и о которых должно быть возможно создать науку. Однако этой науки еще не существует даже в зачаточном состоянии. И я полагаю, что лучше отказаться от всегда легкого удовольствия делать крупными мазками набросок науки, которую еще предстоит полностью построить, – бесплодная операция, если только она не совершается рукой гения. Мы сделаем более полезную работу, если будем заниматься лишь теми явлениями, которые уже послужили материалом для сложившихся наук. Здесь, по крайней мере, нам остается лишь продолжать начатое дело, где в определенной мере прошлое гарантирует будущее.
Но каждую из групп явлений, которые мы только что выделили, можно последовательно рассматривать с двух разных точек зрения, что дает начало двум наукам. Каждая из них состоит в определенном числе действий, скоординированных ради определенной цели, и мы можем изучать их как таковые: или же мы будем изучать преимущественно субъект, на который возложено выполнение этих действий. Иными словами, мы будем искать то его роль и то, как он с ней справляется, то как он сам устроен. Мы таким образом обнаружим два великих разделения, которые доминируют во всей биологии: функции с одной стороны, структуры – с другой; здесь физиология, там морфология. Экономист, например, встал бы на физиологическую точку зрения? Он бы задался вопросом, каковы законы производства ценностей, их обмена, их циркуляции, их потребления. С морфологической точки зрения, напротив, он бы искал, как группируются производители, работники, торговцы, потребители; он сравнивал бы корпорации прошлого с сегодняшними профсоюзами, фабрику с мастерской, и определял бы законы этих различных способов группировки. То же самое и в праве: мы могли бы либо изучать, как оно функционирует, либо описывать органы, призванные обеспечивать его функционирование. Это разделение, безусловно, очень естественно; однако в ходе наших исследований мы будем придерживаться почти исключительно физиологической точки зрения, и вот причины этого предпочтения. У низших существ между органом и функцией существует тесная, жесткая связь. Изменение функции невозможно без соответствующего изменения в органе. Орган как бы застыл в своей роли, потому что он зафиксирован в своей структуре. Но иначе обстоит дело с высшими функциями высших существ. Здесь структура настолько гибка, что больше не является препятствием для изменений: случается, что орган или часть органа последовательно выполняет разные функции. Уже у живых существ мы знаем, что разные доли мозга могут заменять друг друга с большой легкостью; но именно в обществах это явление проявляется наиболее ярко. Разве мы не видим поминутно, как социальные институты, однажды созданные, служат целям, которые никто не предвидел и ради которых, следовательно, они не были организованы? Разве мы не знаем, что конституция, искусно устроенная ввиду деспотизма, может порой стать убежищем для свободы, или наоборот? Разве мы не видим, как Католическая церковь в лучшие времена своей истории приспосабливалась к самым разным обстоятельствам времени и места, оставаясь всегда и везде самой собой? Сколько нравов, сколько практик остаются сегодня теми же, какими они были в прошлом, хотя их цель и смысл изменились? О чем свидетельствуют эти примеры, так это об определенной гибкости структуры органов общества. Естественно, поскольку формы социальной жизни очень гибки, они имеют в себе нечто зыбкое и неопределенное; они менее поддаются научному наблюдению и более труднодоступны. Следовательно, начинать следует не с них. К тому же они имеют меньшее значение и интерес; ибо они являются лишь вторичным и производным явлением. В особенности в отношении обществ верно то, что структура предполагает функцию и проистекает из нее. Институты не устанавливаются декретом, они возникают из социальной жизни и лишь выражают ее вовне через видимые символы. Структура – это консолидированная функция, это действие, ставшее привычкой и кристаллизовавшееся. Следовательно, если мы не хотим видеть вещи в их самом поверхностном аспекте, если мы желаем постичь их в их корнях, то именно изучению функций мы должны уделить основное внимание.