Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 4)

Легко догадаться, к каким решениям может привести столь поспешный осмотр и чем может быть та единственная формула, которая охватывает и резюмирует все эти частные решения. Зыбкая и туманная, она выражает лишь внешнюю и самую общую форму вещей. Будь то семья или правительство, религия или торговля – повсюду Спенсеру кажется, что он находит один и тот же закон. Повсюду ему кажется, что общества более или менее медленно переходят от военного типа к промышленному, от состояния, где социальная дисциплина очень сильна, к состоянию, где каждый сам создает себе дисциплину. Поистине, неужели в истории нет ничего иного, и весь труд, который человечество прилагало веками, привел лишь к отмене нескольких таможенных пошлин и провозглашению свободы спекуляции? Это был бы весьма незначительный результат для столь колоссального усилия. Неужели солидарность, объединяющая нас с другими людьми, настолько тяжела, что вся цель прогресса состоит лишь в том, чтобы сделать ее немного легче? Иными словами, неужели идеалом обществ является тот свирепый индивидуализм, который Руссо делал их отправной точкой, и позитивная политика – это лишь «Общественный договор», вывернутый наизнанку? Увлеченный своим рвением к обобщениям и, возможно, также своими английскими предрассудками, Спенсер принял форму за суть. Безусловно, индивид сегодня свободнее, чем в прошлом, и хорошо, что это так. Но если свобода так ценна, то не сама по себе, не в силу некой внутренней добродетели, которую метафизики охотно ей приписывают, но которую позитивный философ не может за ней признать. Это не абсолютное благо, которого никогда не бывает слишком много. Ее ценность проистекает из плодов, которые она приносит, и тем самым строго ограничена. Необходимая для того, чтобы позволить индивиду обустроить свою личную жизнь в соответствии со своими потребностями, она не простирается дальше. А за пределами этой первой сферы существует другая, гораздо более обширная, где индивид также движется ввиду целей, которые его превосходят и которые чаще всего от него ускользают. Здесь он, очевидно, уже не может быть инициатором своих движений; он может лишь воспринимать их или подчиняться им. Индивидуальная свобода, следовательно, всегда и везде ограничена социальным принуждением, принимает ли оно форму обычаев, нравов, законов или регламентов. И поскольку, по мере того как общества становятся более объемными, сфера действия общества растет вместе со сферой действия индивида, мы вправе упрекнуть Спенсера в том, что он увидел лишь одну грань реальности, и, возможно, наименьшую; в том, что он не разглядел в обществах того, что является собственно социальным.

IV

Неудача этой попытки синтеза продемонстрировала необходимость для социологов наконец-то перейти к детальным и точным исследованиям. Это понял Эспинас, и именно этому методу он следовал в своей книге о «Животных обществах». Он первый, кто стал изучать социальные факты с целью создания науки, а не ради обеспечения симметрии большой философской системы. Вместо того чтобы ограничиваться общими взглядами на общество вообще, он посвятил себя изучению одного конкретного социального типа; затем внутри самого этого типа он выделил классы и виды, тщательно их описал, и именно из этого внимательного наблюдения фактов он вывел несколько законов, постаравшись при этом ограничить их всеобщность тем особым порядком явлений, который он только что изучал. Его книга составляет первую главу Социологии.

То, что Эспинас сделал для животных обществ, немецкий ученый предпринял для человеческого общества, или, вернее, для наиболее развитых народов современной Европы. Шеффле посвятил четыре толстых тома своего труда «Строение и жизнь социального тела» (Bau und Leben des socialen Körpers) тщательному анализу наших великих современных обществ. Здесь мало или совсем нет теорий. Шеффле, правда, начинает с постулата, что общество – это не простое собрание индивидов, а существо, имеющее свою жизнь, свое сознание, свои интересы и свою историю. Впрочем, эта идея, без которой социальная наука невозможна, всегда была очень жива в Германии и едва ли затмевалась там, разве что в тот короткий момент, когда безраздельно царил кантианский индивидуализм. Немец обладает слишком глубоким чувством сложности вещей, чтобы легко удовлетвориться столь упрощенным решением. Теория, сближающая общество с живыми существами, должна была быть хорошо встречена в Германии, ибо она позволяла ей сделать более осязаемой идею, которая была ей дорога издавна. Поэтому Шеффле принимает ее без колебаний, но он не делает из нее принципа своего метода. Он действительно заимствует у биологии несколько технических терминов весьма спорного свойства; но его главная забота – подойти как можно ближе к социальным фактам, наблюдать их сами по себе, видеть их такими, какие они есть, и воспроизводить их такими, какими он их видит. Он разбирает по частям огромный механизм наших современных обществ, подсчитывает его шестеренки и объясняет его функционирование. Именно здесь можно увидеть, различенное и классифицированное, то множество связей всевозможного рода, которые, будучи невидимыми, привязывают нас друг к другу; как социальные единицы координируются между собой, образуя все более сложные группы; как, наконец, действия и реакции, возникающие внутри этих групп, мало-помалу порождают определенное число общих идей, составляющих сознание общества. Когда читаешь эту книгу, насколько скудной и бедной кажется конструкция Спенсера рядом с богатством реальности, и как изящная простота его доктрины теряет в цене по сравнению с этим терпеливым и кропотливым анализом! Безусловно, можно было бы упрекнуть Шеффле в несколько зыбком эклектизме его доктрины. Можно было бы упрекнуть его, в частности, в том, что он слишком верит во влияние ясных идей на поведение человека, отводит рефлексивному интеллекту слишком большую роль в эволюции человечества и, следовательно, уделяет слишком много места в своем методе рассуждениям и логическим объяснениям. Наконец, можно счесть, что поле исследований, которое он себе наметил, все еще слишком обширно, возможно, слишком обширно, чтобы наблюдение могло вестись повсюду с одинаковой строгостью. Тем не менее несомненно, что его книга целиком написана с использованием собственно научного метода и представляет собой настоящий трактат по позитивной социологии.

Этот же метод был применен и другими учеными, также из Германии, к изучению двух социальных функций в частности: права и политической экономии. Вместо того чтобы исходить из природы человека для выведения науки, как это делали ортодоксальные экономисты, немецкая школа стремится наблюдать экономические факты такими, какими они предстают в реальности. Таков принцип той доктрины, которую называют безразлично катедер-социализмом (кафедральным социализмом) или государственным социализмом. Если она открыто склоняется к некоему социализму, то это потому, что, когда пытаются видеть вещи такими, какие они есть, констатируют, что фактически, во всех известных обществах, экономические явления выходят за рамки сферы действия индивида; что они составляют функцию не домашнюю и частную, а социальную. Общество, представленное государством, не может поэтому отстраниться от нее и полностью, без оговорок и контроля, отдать ее на откуп свободной инициативе частных лиц. Вот как метод Вагнера и Шмоллера, если назвать лишь глав этой школы, с необходимостью привел их к тому, чтобы сделать из политической экономии ветвь социальной науки и принять в качестве доктрины смягченный социализм. В то же самое время несколько юристов открыли в праве материю новой науки. До сих пор право было поводом лишь для двух видов работ. С одной стороны, были профессиональные юристы, которые занимались исключительно комментированием юридических формул, чтобы установить их смысл и сферу применения. С другой стороны, были философы, которые, придавая лишь посредственное значение этим человеческим законам, случайному проявлению универсального морального закона, предпринимали попытки восстановить, лишь силой интуиции и рассуждения, вечные принципы права и морали. Но интерпретация текстов составляет искусство, а не науку, поскольку она не приводит к открытию законов; что же касается этих великих спекуляций, то они могли иметь лишь метафизическую ценность и интерес. Юридические явления, таким образом, оказались не объектом какой-либо науки в собственном смысле слова, и это без всякой причины. Именно этот пробел попытались восполнить Иеринг и Пост. Тот и другой, хотя и принадлежат к очень разным философским школам, предприняли попытку вывести общие законы права из сравнения текстов законов и обычаев. Я не могу здесь ни изложить, ни тем более оценить результаты их анализов. Но, каковы бы они ни были, несомненно, что это двойное движение, экономическое и юридическое, реализует важный прогресс. Отныне социология больше не предстает как некая общая, всеобъемлющая и туманная наука, охватывающая почти все на свете; но мы видим, как она сама собой распадается на определенное число специальных наук, которые занимаются все более и более определенными проблемами. Кроме того, поскольку политическая экономия – это давно основанная наука, хотя и долгое время пребывавшая в упадке, и поскольку наука о праве, будучи более новой, в конечном счете является лишь трансформацией старой философии права, социология, благодаря своим связям с этими двумя науками, теряет тот вид внезапной импровизации, который она имела до сих пор и который иногда заставлял сомневаться в ее будущем. Кажется, что она уже не возникла в один прекрасный день из небытия как по волшебству; теперь у нее есть свои исторические антецеденты, она связана с прошлым, и можно показать, как она, подобно другим наукам, мало-помалу из него выросла путем регулярного развития.