Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 3)

Конт находил поддержку такому взгляду в несовершенном состоянии этнологических наук в его время, а также в том слабом интересе, который вызывали у него подобного рода исследования. Но сегодня совершенно невозможно утверждать, что существует некая человеческая эволюция, везде идентичная самой себе, и что все общества – это лишь разнообразные вариации одного и того же типа. Уже в зоологии отказались от серийной классификации, которая когда-то привлекала ученых своей крайней простотой. Все больше признается, что генеалогическое древо организованных существ, вместо того чтобы иметь форму геометрической линии, скорее напоминает очень густое дерево, ветви которого, отходящие наугад от всех точек ствола, причудливо устремляются во всех направлениях. То же самое относится и к обществам. Что бы ни говорил Паскаль, чью знаменитую формулу ошибочно заимствует Конт, человечество нельзя сравнивать с одним человеком, который, прожив все прошлые века, продолжал бы существовать и поныне. Скорее оно напоминает огромную семью, различные ветви которой, все более отдаляясь друг от друга, постепенно отделялись от общего ствола, чтобы жить своей собственной жизнью. Кто вообще может поручиться, что этот общий ствол когда-либо существовал? Разве на самом деле дистанция между кланом или племенем и нашими великими европейскими нациями не столь же велика, как между человеческим видом и непосредственно низшими животными видами? Если говорить лишь об одной социальной функции, какая связь между варварскими нравами ничтожного племени огнеземельцев и утонченной этикой современных обществ? Безусловно, возможно, что путем сравнения всех этих социальных типов будут получены очень общие законы, применимые ко всем; но выявит их не наблюдение, даже внимательное, лишь за одним из них.

Эта же ошибка породила и другое следствие. Я говорил вам, что для Конта общество было бытием sui generis; но поскольку он отвергал философию эволюции, он предполагал между каждым видом существ, как и между каждым видом наук, разрыв непрерывности. Таким образом, он оказывался в довольно затруднительном положении, когда нужно было определить и представить уму это новое бытие, которое он добавлял к остальной природе. Откуда оно взялось и на что было похоже? Он часто называет его организмом, но видит в этом выражении лишь метафору посредственной ценности. Поскольку его философия запрещала ему видеть в обществе продолжение и развитие низших существ, он не мог определить его через них. И тогда где же искать элементы определения? Чтобы оставаться последовательным в своих принципах, он был вынужден признать, что это новое царство не похоже на предыдущие; и фактически, сближая социальную науку с биологией, он требовал для первой специального метода, отличного от тех, которым следуют в других позитивных науках. Социология, таким образом, оказывалась скорее присоединенной к остальным наукам, нежели интегрированной в них.

III

Лишь со Спенсером эта интеграция окончательно завершилась. Спенсер не довольствуется указанием на несколько обманчивых аналогий между обществами и живыми существами: он прямо заявляет, что общество – это своего рода организм. Как и всякий организм, оно рождается из зародыша, эволюционирует в течение некоторого времени, чтобы затем прийти к окончательному распаду. Как и всякий организм, оно является результатом взаимодействия дифференцированных элементов, каждый из которых имеет свою особую функцию и которые, дополняя друг друга, все вместе способствуют одной и той же цели. Более того: в силу общих принципов его философии эти существенные сходства должны были стать для Спенсера признаком подлинного отношения преемственности. Если социальная жизнь напоминает общие черты индивидуальной жизни, то это потому, что она из нее проистекает; если общество имеет общие черты с организмами, то это потому, что оно само является преобразованным и усовершенствованным организмом. Клетки, объединяясь, образуют живые существа, подобно тому как живые существа, объединяясь между собой, образуют общества. Но вторая эволюция является продолжением первой; вся разница лишь в том, что, все более и более совершенствуя свои методы, она мало-помалу делает органический агрегат более гибким и свободным, не ставя при этом под угрозу его единство.

Эта очень простая истина, однако, стала поводом для довольно оживленной полемики. Несомненно, она теряет свою ценность, если воспринимать ее слишком буквально и преувеличивать ее значение. Если, как это сделал Лилиенфельд в своих «Мыслях о социальной науке будущего» (Gedanken über die Socialwissenschaft der Zukunft), вообразить, что одно это сближение вмиг рассеет все тайны, которыми еще окружены происхождение и природа обществ, и что для этого достаточно перенести в социологию лучше известные законы биологии, занимаясь плагиатом, то мы тешим себя иллюзиями. Если социология существует, у нее есть свой метод и свои собственные законы. Социальные факты могут быть по-настоящему объяснены только другими социальными фактами, и если мы еще не смогли дать им объяснение, то лишь потому, что ограничились указанием на их сходство с биологическими фактами, наука о которых уже создана. Объяснение, подходящее для последних, не может быть в точности адаптировано к первым. Эволюция – это не монотонное повторение. Каждое царство природы обнаруживает нечто новое, что наука должна постичь и воспроизвести, а не стереть. Чтобы социология имела право на существование, необходимо, чтобы в социальном царстве было нечто, ускользающее от биологического исследования.

Но, с другой стороны, нельзя забывать, что аналогия – это ценный инструмент для познания и даже для научного поиска. Разум не может создать идею из ничего. Представьте, что открыто совершенно новое существо, не имеющее аналогов в остальном мире; разуму было бы невозможно его помыслить, он мог бы представить его себе лишь как функцию чего-то другого, уже знакомого. То, что мы называем новой идеей, на самом деле есть лишь старая идея, которую мы подправили, чтобы как можно точнее приспособить к специальному объекту, который она должна выражать. Поэтому было не лишено интереса указать на реальную аналогию между индивидуальным организмом и обществом; ведь благодаря этому воображение теперь знало, за что ухватиться и из чего составить понятие о новом бытии, о котором шла речь; а биология становилась для социолога подлинной сокровищницей взглядов и гипотез, которые он, конечно, не имел права грубо присваивать, но которые мог хотя бы разумно использовать. Существует даже концепция самой науки, которая в определенной степени этим определяется. Действительно, если социальные и биологические факты – лишь различные моменты одной и той же эволюции, то же самое должно относиться и к наукам, которые их объясняют. Иными словами, рамки и методы социологии, не будучи слепо скопированными с биологических, должны все же их напоминать.

Теория Спенсера, если уметь ею пользоваться, весьма плодотворна в своих применениях. В то же время Спенсер определял предмет социальной науки с большей точностью, чем это сделал Конт. Он больше не говорит об обществе обобщенно и абстрактно, а выделяет различные социальные типы, которые классифицирует на расходящиеся группы и подгруппы; и для того, чтобы найти искомые законы, он не выбирает один из этих типов предпочтительнее других, но полагает, что все они представляют для ученого равный интерес. Если мы хотим получить общие законы социальной эволюции, нет ни одного типа, которым можно было бы пренебречь. Поэтому в его «Основаниях социологии» можно найти внушительное изобилие документов, заимствованных из всех историй, что свидетельствует о редкой эрудиции философа. С другой стороны, он перестает ставить социологическую проблему с той смутной обобщенностью, которую сохранял Конт; он выделяет в ней специальные вопросы, которые рассматривает один за другим. Так он последовательно изучает семью, церемониальное управление, политическое управление, церковные функции и предполагает, в еще не изданной части своего труда, перейти затем к экономическим явлениям, языку и морали.

К сожалению, выполнение этой обширной и прекрасной программы не вполне отвечает надеждам, которые она позволяла питать. Причина в том, что Спенсер, как и Конт, выступает скорее не как социолог, а как философ. Он не интересуется социальными фактами самими по себе, он изучает их не с единственной целью их познать, но лишь для того, чтобы на их примере проверить великую гипотезу, которую он задумал и которая должна объяснить все. Все документы, которые он накапливает, все специальные истины, которые он встречает по пути, предназначены для того, чтобы доказать, что, как и остальной мир, общества развиваются в соответствии с законом универсальной эволюции. Одним словом, в его книге следует искать не социологию, а скорее философию социальных наук. Я не собираюсь задаваться вопросом, может ли существовать философия наук и каков в ней интерес. В любом случае она возможна лишь для уже сложившихся наук, тогда как социология едва рождается. Прежде чем переходить к этим высоким вопросам, следовало бы сначала решить множество других, специальных и частных, которые только-только были поставлены. Как можно найти высшую формулу социальной жизни, когда мы еще не знаем, каковы различные виды обществ, каковы главные функции каждого из них и каковы их законы? Спенсер, правда, полагает, что может одновременно браться за оба порядка проблем, вести параллельно анализ и синтез; основать науку и одновременно сделать из нее философию. Но разве нет некой самонадеянности в попытке предпринять подобное дело? И что же происходит в итоге? Он наблюдает факты, но делает это поспешно, торопясь достичь влекущей его цели. Он проходит через множество проблем, но останавливается на каждой лишь на мгновение, хотя нет ни одной, которая не таила бы в себе массу трудностей. Его «Социология» – это как бы взгляд на общества с высоты птичьего полета. Существа в ней теряют свой рельеф, тот четкий контур, который они имеют в реальности. Все они сливаются в едином однородном тоне, сквозь который проступают лишь неясные очертания.