Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 2)

Такова, господа, великая услуга, которую экономисты оказали социальным исследованиям. Они первыми почувствовали все то живое и спонтанное, что есть в обществах. Они поняли, что коллективная жизнь не могла быть внезапно учреждена искусным приемом; что она не была результатом внешнего и механического импульса, но что она медленно вырабатывалась в недрах самого общества. Именно так они смогли обосновать теорию свободы на более прочном фундаменте, чем метафизическая гипотеза. Очевидно, что если коллективная жизнь спонтанна, то ей нужно предоставить эту спонтанность. Любые помехи были бы абсурдны.

Однако не следует преувеличивать заслуги экономистов. Говоря, что экономические законы естественны, они понимали это слово в смысле, который умалял его значение. Действительно, по их мнению, в обществе нет ничего реального, кроме индивида; от него все исходит и к нему все возвращается. Нация – это лишь номинальная сущность; это слово, служащее для обозначения механического агрегата рядоположенных индивидов. Но в ней нет ничего специфического, что отличало бы ее от остальных вещей; ее свойства – это свойства составляющих ее элементов, только увеличенные и усиленные. Индивид, таким образом, является единственной осязаемой реальностью, которой может достичь наблюдатель, и единственная проблема, которую может поставить перед собой наука, – это поиск того, как индивид должен вести себя в основных обстоятельствах экономической жизни, учитывая его природу. Экономические законы и, в более общем смысле, социальные законы, таким образом, были бы не самыми общими фактами, которые ученый выводит из наблюдения за обществами, а логическими следствиями, которые он дедуцирует из определения индивида. Экономист не говорит: вещи происходят так, потому что это установлено опытом, а: они должны происходить так, потому что было бы абсурдно, если бы было иначе. Слово естественный должно было бы, следовательно, быть заменено словом рациональный, что не одно и то же. – Если бы еще это понятие индивида, которое, как предполагается, содержит в себе всю науку, было адекватным реальности! Но для упрощения дела экономисты искусственно его обеднили. Мало того, что они абстрагировались от всех обстоятельств времени, места, страны, чтобы вообразить абстрактный тип человека вообще, но и в самом этом идеальном типе они пренебрегли всем, что не относилось к сугубо индивидуальной жизни, так что от абстракции к абстракции в их руках остался лишь печальный портрет эгоиста в себе.

Политическая экономия тем самым утратила все преимущества своего принципа. Она осталась наукой абстрактной и дедуктивной, занятой не наблюдением реальности, а конструированием более или менее желаемого идеала; ибо этот человек вообще, этот систематический эгоист, о котором она нам говорит, – не более чем умозрительная сущность (être de raison). Реальный человек, которого мы знаем и которым мы являемся, устроен куда сложнее: он принадлежит определенному времени и стране, у него есть семья, город, родина, религиозная и политическая вера, и все эти пружины, а также многие другие, смешиваются, комбинируются тысячами способов, пересекают и переплетают свое влияние так, что с первого взгляда невозможно сказать, где начинается одно и где заканчивается другое. Лишь после долгих и кропотливых анализов, едва начатых сегодня, однажды станет возможным приблизительно определить долю каждого из них. Следовательно, у экономистов еще не было достаточно верного представления об обществах, чтобы оно могло действительно послужить основой для социальной науки. Ибо последняя, беря свое начало в абстрактной конструкции ума, могла в конечном итоге логически доказать метафизические возможности, но не установить законы. Ей по-прежнему не хватало природы для наблюдения.

II

Если экономисты остановились на полпути, то потому, что они были плохо подготовлены к такого рода исследованиям. Будучи в большинстве своем юристами, дельцами или государственными деятелями, они были довольно далеки от биологии и психологии. А чтобы иметь возможность интегрировать социальную науку в общую систему естественных наук, необходимо иметь практику по крайней мере в одной из них, и недостаточно обладать общим умом и опытом. Чтобы открыть законы коллективного сознания, нужно знать законы индивидуального сознания. Именно потому, что Конт был в курсе всех позитивных наук, их метода и результатов, он оказался в состоянии основать социологию, на этот раз на окончательных основаниях.

Конт повторяет положение экономистов: вместе с ними он заявляет, что социальные законы естественны, но придает этому слову его полное научное значение. Он предписывает социальной науке конкретную реальность для познания – общество, столь же реальное для него, как и живой организм. Несомненно, оно не может существовать вне индивидов, которые служат ему субстратом; и все же оно есть нечто иное. Целое не тождественно сумме своих частей, хотя без них оно ничто. Точно так же, собираясь в определенной форме и посредством прочных связей, люди образуют новое существо, которое имеет свою собственную природу и законы. Это социальное бытие. Явления, происходящие в нем, безусловно, имеют свои глубочайшие корни в сознании индивида. Однако коллективная жизнь не является простой увеличенной копией индивидуальной жизни. Она представляет собой характеристики sui generis, которые одни лишь индукции психологии не позволяли предвидеть. Так, нравы, предписания права и морали были бы невозможны, если бы человек не был способен приобретать привычки: и тем не менее они представляют собой нечто иное, чем индивидуальные привычки. Вот почему Конт отводит социальному бытию определенное место в ряду существ. Он помещает его на самую вершину иерархии из-за его большей сложности и потому, что социальный порядок подразумевает и включает в себя другие царства природы.

Поскольку это бытие не сводимо ни к какому другому, его нельзя из них дедуцировать, и чтобы познать его, нужно его наблюдать. Социология на этот раз оказалась в обладании объектом, который принадлежал только ей, и позитивным методом для его изучения.

В то же время Конт указывал в обществах на характерную черту, которая является их отличительным знаком и которую, тем не менее, экономисты игнорировали. Я имею в виду «тот универсальный консенсус, который характеризует любые явления живых тел и который социальная жизнь с необходимостью проявляет в высшей степени» (Cours de philosophie positive, IV, 234). Для экономистов моральные, юридические, экономические, политические явления протекают параллельно друг другу, так сказать, не соприкасаясь; точно так же и соответствующие науки могут развиваться, не зная друг друга. Известно, с какой ревнивой заботой политическая экономия всегда защищала свою независимость. Для Конта, напротив, социальные факты слишком тесно связаны, чтобы их можно было изучать по отдельности. Вследствие этого сближения каждая из социальных наук теряет в своей автономии, но выигрывает в жизненной силе и энергии. Факты, которые она изучала, казались ни к чему не привязанными и парящими в пустоте, потому что анализ оторвал их от их естественной среды. В них было нечто абстрактное и мертвое. Теперь, когда они сближены в соответствии с их естественным сродством, они предстают тем, чем они являются, – различными гранями одной и той же живой реальности, общества. Вместо того чтобы иметь дело с явлениями, выстроенными, так сказать, в линейные ряды, внешние по отношению друг к другу и встречающиеся лишь случайно, мы оказываемся перед огромной системой действий и реакций, в том вечно подвижном равновесии, которое характеризует жизнь. В то же время, поскольку он глубже чувствовал сложность социальных вещей, Конт был застрахован от тех абсолютных решений, которые, напротив, любили экономисты, а вместе с ними и политики-идеологи XVIII века. Когда в обществе видят лишь индивида и сводят понятие о нем к идее, правда, ясной, но сухой и пустой, из которой изъято все живое и сложное, естественно, что из этого нельзя вывести ничего достаточно сложного и в итоге приходят к упрощенческим и радикальным теориям. Если же, напротив, каждое изучаемое явление соотносится с бесконечным множеством других, если каждая точка зрения солидарна с несколькими другими точками зрения, тогда уже невозможно решать вопросы категоричным словом. Эклектизм определенного рода, метод которого я здесь не собираюсь описывать, становится необходимым. В жизни так много разных вещей! Нужно уметь отвести каждой из них то место, которое ей подобает. Вот как Конт, признавая вместе с экономистами, что индивид имеет право на большую долю свободы, тем не менее не хотел, чтобы она была безграничной, и заявлял о необходимости коллективной дисциплины. Точно так же, признавая, что социальные факты не могут быть произвольно созданы или изменены, он полагал, что вследствие их большей сложности они легче поддаются модификации и, следовательно, могут быть в определенной мере с пользой направляемы человеческим разумом.

Вот, господа, великие и серьезные завоевания, и не без основания традиция отсчитывает историю социологии от Конта. Однако не следует полагать, что предварительные работы отныне завершены и что социологии остается лишь мирно идти своим путем. У нее теперь есть предмет, но каким же неопределенным он остается! Нам говорят, что она должна изучать Общество, но Общества не существует. Существуют общества, которые классифицируются по родам и видам, как растения и как животные. О каком же виде идет речь? Обо всех сразу или об одном в частности? Для Конта, господа, этот вопрос даже не стоит, так как он полагает, что существует лишь один социальный вид. Будучи противником Ламарка, он не допускает, что сам факт эволюции способен дифференцировать существ до такой степени, чтобы породить новые виды. По его мнению, социальные факты всегда и везде одни и те же, с различиями в интенсивности; социальное развитие всегда и везде одно и то же, с различиями в скорости. Самые дикие нации и самые культурные народы – это лишь различные стадии одной и той же эволюции; и именно законы этой единственной эволюции он ищет. Все человечество развивается по прямой линии, и различные общества – это лишь последовательные этапы этого прямолинейного движения. Поэтому слова «общество» и «человечество» используются Контом безразлично одно вместо другого. Дело в том, что фактически его социология – это куда в меньшей степени специальное изучение социальных существ, нежели философская медитация о человеческой социальности в целом. Эта же причина объясняет нам и другую особенность его метода. Если человеческий прогресс везде следует одному и тому же закону, лучший способ его познать – это, естественно, наблюдать его там, где он предстает в наиболее ясной и завершенной форме, то есть в цивилизованных обществах. Вот почему для проверки этого знаменитого закона трех стадий, который, как предполагается, резюмирует всю жизнь человечества, Конт довольствовался беглым обзором главных событий истории германо-латинских народов, не замечая, насколько странно базировать закон такого масштаба на столь узкой основе.