Эмиль Дюркгейм – Предмет и метод социологии | Избранное (страница 1)
Эмиль Дюркгейм, Марсель Мосс, Поль Фоконне
Предмет и метод социологии | Избранное
Курс социальной науки | Вводная лекция
Господа!
Получив поручение преподавать науку, родившуюся лишь вчера и располагающую пока лишь небольшим числом окончательно установленных принципов, с моей стороны было бы безрассудно не испытывать страха перед трудностями моей задачи. Впрочем, я признаюсь в этом легко и без робости. Я действительно полагаю, что в наших университетах, наряду с теми кафедрами, с высоты которых преподают уже сложившуюся науку и обретенные истины, есть место и для других курсов, где профессор отчасти создает науку по мере ее преподавания; где он находит в своих слушателях сотрудников почти в той же мере, что и учеников; где он ищет вместе с ними, продвигается ощупью вместе с ними, а порой вместе с ними и заблуждается. Поэтому я не собираюсь открывать вам доктрину, секретом и монополией на которую обладала бы лишь небольшая школа социологов, и уж тем более предлагать вам готовые рецепты для исцеления наших современных обществ от недугов, от которых они могут страдать. Наука не движется так быстро; ей нужно время, много времени, особенно для того, чтобы стать практически применимой. Поэтому перечень того, что я вам принес, более скромен и его легче составить. Я полагаю, что смогу с некоторой точностью поставить ряд взаимосвязанных специальных вопросов, чтобы сформировать науку в кругу других позитивных наук. Для решения этих проблем я предложу вам метод, который мы опробуем вместе. Наконец, из моих исследований в этой области я извлек несколько руководящих идей, несколько общих взглядов, немного опыта, если угодно, который, я надеюсь, послужит нам путеводителем в наших будущих изысканиях.
Пусть, однако, эта оговорка не вызовет и не пробудит в ком-либо из вас тот скептицизм, объектом которого порой становились социологические исследования. Молодая наука не должна быть слишком амбициозной, и она пользуется тем большим доверием у научных умов, чем скромнее себя подает. Однако я не могу забывать, что все еще есть мыслители, правда, немногочисленные, которые сомневаются в нашей науке и ее будущем. Очевидно, от этого нельзя абстрагироваться. Но чтобы убедить их, лучший метод, как мне кажется, состоит не в том, чтобы абстрактно рассуждать о том, жизнеспособна социология или нет. Рассуждение, даже превосходное, никогда не обращало ни одного неверующего. Единственный способ доказать движение – это идти. Единственный способ доказать, что социология возможна, – это показать, что она существует и живет. Вот почему я посвящу эту первую лекцию изложению череды трансформаций, которые претерпела социальная наука с начала этого века; я покажу вам достигнутые успехи и те, что еще предстоит сделать, чем она стала и чем она становится. Из этого изложения вы сами сделаете вывод о том, какие услуги может оказать это преподавание и к какой аудитории оно должно быть обращено.
I
Начиная с Платона и его «Государства», не было недостатка в мыслителях, философствовавших о природе обществ. Но вплоть до начала этого века большинство этих трудов находилось под властью идеи, которая в корне препятствовала формированию социальной науки. В самом деле, почти все эти теоретики политики видели в обществе человеческое творение, плод искусства и рефлексии. По их мнению, люди стали жить вместе, потому что сочли это полезным и благим; это искусственный прием, придуманный ими для некоторого улучшения своего положения. Нация, следовательно, не является естественным продуктом, подобно организму или растению, которое рождается, растет и развивается в силу внутренней необходимости; она скорее напоминает те машины, которые создают люди и все части которых собраны по заранее продуманному плану. Если клетки, из которых состоит тело взрослого животного, стали тем, чем они являются, то лишь потому, что в их природе было заложено стать такими. Если они объединились именно так, то это потому, что в данных условиях среды им было невозможно объединиться иначе. Напротив, фрагменты металла, из которых сделаны часы, не имеют особой склонности ни к такой форме, ни к такому способу соединения. Если они расположены так, а не иначе, то лишь потому, что этого захотел мастер. Не их природа, а его воля объясняет изменения, которые они претерпели; это он расположил их способом, наиболее соответствующим его замыслам. Так вот! С обществом дело обстоит так же, как с этими часами. В природе человека якобы нет ничего, что с необходимостью предопределяло бы его к коллективной жизни; он сам ее выдумал и учредил из разрозненных частей. Будь она творением всех, как того хочет Руссо, или одного, как полагает Гоббс, она целиком вышла бы из нашего мозга и нашего воображения. В наших руках она была бы лишь удобным инструментом, без которого мы, в крайнем случае, могли бы обойтись, и который мы всегда можем изменить по своему усмотрению; ведь мы можем свободно разрушить то, что свободно создали. Если мы являемся творцами общества, мы можем его разрушить или трансформировать. Для этого достаточно лишь захотеть.
Такова, господа, концепция, господствовавшая вплоть до недавнего времени. Несомненно, в редкие промежутки времени можно было видеть, как пробивается противоположная идея, но лишь на несколько мгновений и не оставляя за собой прочных следов. Прославленный пример Аристотеля, который первым увидел в обществе природный факт, остался почти без подражателей. В XVIII веке мы действительно видим возрождение той же идеи у Монтескье и Кондорсе. Но сам Монтескье, который столь твердо заявил, что общество, как и остальной мир, подчинено необходимым законам, вытекающим из природы вещей, упустил следствия из своего принципа, едва успев его сформулировать. А в этих условиях нет места для позитивной науки об обществах, а есть лишь место для политического искусства. Наука, действительно, изучает то, что
Экономисты первыми провозгласили, что социальные законы так же необходимы, как и законы физические, и сделали эту аксиому основой науки. По их мнению, для конкуренции так же невозможно постепенно не уравнивать цены, для стоимости товаров – не расти при увеличении населения, как для тел – не падать по вертикали, или для световых лучей – не преломляться при прохождении через среды неодинаковой плотности. Что касается гражданских законов, которые создают монархи или принимают собрания, то они должны лишь выражать в ясной и ощутимой форме эти естественные законы; но они не могут ни создавать, ни изменять их. Нельзя декретом придать ценность продукту, который ее не имеет, то есть в котором никто не нуждается, и все усилия правительств изменить общества по своему усмотрению бесполезны, если не вредны; поэтому лучше всего им воздерживаться от вмешательства. Их вмешательство может быть только пагубным; природа в них не нуждается. Она сама идет своим путем, и нет необходимости ни помогать ей, ни принуждать ее, даже если предположить, что это возможно.
Распространите этот принцип на все социальные факты, и социология будет основана. Действительно, любой особый порядок природных явлений, подчиненный регулярным законам, может быть предметом методического изучения, то есть позитивной науки. Все аргументы сомнения разбиваются об эту очень простую истину. – Но, говорят историки, мы изучали общества и не обнаружили в них ни малейшего закона. История – это лишь череда случайностей, которые, несомненно, связаны друг с другом по законам причинности, но никогда не повторяются. Будучи по сути своей локальными и индивидуальными, они проходят, чтобы больше не вернуться, и, следовательно, не поддаются никакому обобщению, то есть никакому научному изучению, поскольку не существует науки о частном. Экономические, политические, юридические институты зависят от расы, климата, от всех обстоятельств среды, в которой они развиваются: это все разнородные величины, не поддающиеся сравнению. У каждого народа они имеют свой собственный облик, который можно тщательно изучать и описывать; но все сказано, как только о нем написана хорошая монография.
Лучший способ ответить на это возражение и доказать, что общества подчинены законам, как и все остальное, – это, несомненно, найти эти законы. Но, не дожидаясь этого, вполне правомерная индукция позволяет нам утверждать, что они существуют. Если сегодня и есть нечто не вызывающее сомнений, так это то, что все существа в природе, от минерала до человека, подлежат позитивной науке, то есть все в них происходит по необходимым законам. В этом положении теперь нет ничего предположительного; это истина, доказанная опытом, ибо законы найдены или, по крайней мере, мы открываем их мало-помалу. Последовательно сформировались физика и химия, затем биология и, наконец, психология. Можно даже сказать, что из всех законов наиболее экспериментально обоснованным – ибо мы не знаем ни одного исключения из него, и он был проверен бесконечное число раз – является тот, который провозглашает, что все природные явления развиваются по законам. Если, следовательно, общества находятся в природе, они также должны подчиняться этому общему закону, который является результатом науки и в то же время доминирует над ней. Несомненно, социальные факты сложнее психических, но разве последние, в свою очередь, не бесконечно сложнее биологических и физико-химических фактов? И тем не менее сегодня уже не может быть и речи о том, чтобы выводить сознательную жизнь за пределы мира и науки. Когда явления менее просты, их изучение менее легко, но это вопрос путей и средств, а не принципов. С другой стороны, будучи сложными, они более гибки и легче воспринимают отпечаток малейших окружающих обстоятельств. Вот почему они имеют более индивидуальный вид и больше отличаются друг от друга. Но различия не должны заставлять нас игнорировать аналогии. Несомненно, существует огромная дистанция между сознанием дикаря и сознанием культурного человека: и тем не менее и то, и другое суть человеческие сознания, между которыми есть сходства и которые можно сравнивать: психолог хорошо это знает и извлекает из этих сопоставлений много полезной информации. То же самое относится к фауне и флоре, в среде которых развивается человек. Какими бы разными они ни были, явления, порождаемые действиями и реакциями, устанавливающимися между сходными индивидами, помещенными в аналогичные среды, должны неизбежно иметь сходство в каких-то аспектах и поддаваться полезным сравнениям. Чтобы избежать этого вывода, станут ли утверждать, что человеческая свобода исключает всякую идею закона и делает невозможным любое научное предвидение? Это возражение, господа, должно оставить нас равнодушными, и мы можем пренебречь им не из презрения, а в силу метода. Вопрос о том, свободен человек или нет, несомненно, представляет интерес, но его место – в метафизике, а позитивные науки могут и должны от него дистанцироваться. Существуют философы, которые находили в организмах и даже в неодушевленных вещах своего рода свободу воли и случайность. Но ни физик, ни биолог не изменили из-за этого свой метод: они мирно продолжали свой путь, не заботясь об этих тонких дискуссиях. Точно так же психологии и социологии не нужно ждать своего формирования до тех пор, пока этот вопрос о свободе воли человека, висящий в воздухе столетиями, не получит наконец решения, которое, как все признают, едва ли близко. Метафизика и наука обе заинтересованы в том, чтобы оставаться независимыми друг от друга. Мы можем, следовательно, заключить, сказав: нужно выбирать между этими двумя положениями – либо признать, что социальные явления доступны научному исследованию, либо без оснований и вопреки всем индукциям науки допустить, что в мире есть два мира: один, где царит закон причинности, и другой, где царят произвол и случайность.