Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 6)

Эта теория сталкивается, правда, с доктриной естественного права, согласно которой единственной функцией права было бы ограждение индивидов друг от друга. Общество представляют таким образом как огромный зверинец с дикими зверями, которых законодатель удерживает на расстоянии друг от друга и держит в их клетках, дабы они не пожрали друг друга. Только доктринеры этой школы не понимают истинной природы общества и забывают, что оно не сводится к массе граждан, а социальный интерес – к сумме частных интересов. Более того, даже если ограничиться этим чисто негативным определением права, нетрудно вывести из него вполне позитивные следствия. Индивид не отделен от своих ближних пропастью; все они столь тесно прижаты друг к другу, что один из них не может сделать ни одного движения без того, чтобы это не отразилось на всех остальных. Нет, следовательно, ни одного нашего действия, которое не затрагивало бы других, не могло бы нанести им вред и, как следствие, стать объектом законодательных мер. «С помощью формулы Милля, – весьма справедливо говорит Иеринг, – я берусь свести к нулю или почти к нулю свободу индивида». И лишь благодаря аргументации, часто схоластической, Миллю удается избежать следствий своего принципа и примирить свою доктрину с некоторыми предписаниями позитивного права, без которых не может обойтись ни одно общество.

Такова цель права. Средством, с помощью которого она реализуется, является принуждение. Можно сказать, что в этом пункте все моралисты школы, которую мы изучаем, единодушны: все они делают из принуждения внешнее условие права. Но существует несколько видов принуждения: то, которое один индивид осуществляет над другим; то, которое осуществляется диффузным образом всем обществом в форме нравов, обычаев, общественного мнения; наконец, то, которое организовано и сконцентрировано в руках государства. Именно последнее обеспечивает реализацию права. Там, где оно отсутствует, права нет, и оно оказывается тем более непрочным, чем хуже оно организовано. Именно это и сегодня удерживает международное право в состоянии бессвязности и путаницы, из которого оно выйдет еще не скоро.

Сила не только является неразлучной спутницей права, но именно из нее оно и вышло. Вначале право есть не что иное, как сила, ограничивающая себя в собственных интересах. В материальном мире, как и среди первобытных людей, когда сталкиваются две силы, конфликт прекращается лишь с уничтожением слабейшей. Но люди вскоре заметили, что часто выгоднее не доводить дело до полного разгрома противника; отсюда берет начало институт рабства, а также договоры и мирные соглашения – первичная форма права. Ведь всякий мирный договор есть норма, налагающая путы на власть победителя: без сомнения, победитель сам наложил ее на себя, однако она тем не менее создает право в пользу побежденного. Таким образом, вначале сила представляет собой главное, а право является лишь второстепенным. Сегодня отношение этих двух терминов изменилось на противоположное, и сила стала лишь помощницей, служанкой права. Но не следует судить о прошлом по настоящему. Впрочем, даже сейчас может случиться так, что прежнее отношение между правом и силой временно восстановится; что сила, вместо того чтобы подчиняться регулированию со стороны права, ниспровергнет его, дабы создать новое. Именно это происходит при любых государственных переворотах и революциях; и не следует систематически и во имя абстрактного принципа осуждать подобное применение силы. Право не является чем-то священным само по себе; оно есть лишь средство для достижения цели. Оно имеет ценность лишь в том случае, если успешно выполняет свою функцию, то есть обеспечивает жизнь общества. Если же оно, напротив, делает ее невозможной, то вполне естественно, что вмешивается сила и на время занимает то место, которое принадлежало ей когда-то. Прежде всего – жить (Primum vivere).

В резюме, право – это «совокупность условий существования общества, обеспеченных посредством внешнего принуждения силой, которой располагает государство»22.

Несмотря на название своей книги, Иеринг не ограничивается определением цели права, но ищет также, какие мотивы побуждают человека его уважать. Без сомнения, самым общим и мощным мотивом является эгоизм, и именно к нему прежде всего обращено осуществляемое государством принуждение. Но его далеко не достаточно. Если бы весь юридический порядок покоился исключительно на страхе, общество превратилось бы в каторгу, где люди двигались бы лишь при виде поднятого над ними бича. Чтобы общество было возможным, необходимо, следовательно, наличие в нас бескорыстных чувств. Эти склонности, двумя главными типами которых являются любовь (die Liebe) и чувство долга (das Pflichtgefühl), выходят за рамки права и принадлежат к сфере чистой нравственности (die Sittlichkeit); без нее право, следовательно, не может удержаться. Таким образом, выходя за рамки первоначально намеченного плана, Иеринг приходит к наброску целого этического учения. Его изложение начинается во втором томе и должно продолжиться в еще не вышедшем третьем; однако уже сейчас можно наметить его общие черты.

Мораль имеет тот же объект, что и право: ее функция также состоит в обеспечении социального порядка. Вот почему, подобно праву, она состоит из предписаний, которые при необходимости делает обязательными принуждение. Только это принуждение состоит не во внешнем и механическом давлении, а имеет характер более интимный и психологический. Его осуществляет не государство, а все общество в целом. Сила, которая служит его условием, не сосредоточена в нескольких строго определенных руках, но как бы рассеяна по всей нации. Она есть не что иное, как авторитет общественного мнения, которому никто, сверху донизу социальной лестницы, не может противостоять. Не будучи зафиксирована в слишком точных формулах, мораль обладает большей гибкостью и свободой, чем право, и необходимо, чтобы дело обстояло именно так. Государство – слишком грубый механизм, чтобы регулировать столь сложные движения человеческого сердца. Напротив, нравственное принуждение, осуществляемое общественным мнением, не знает препятствий; тонкое, как воздух, оно проникает всюду, «вплоть до семейного очага, вплоть до ступеней трона». Право, следовательно, отличается от морали не только внешними признаками, но и внутренними различиями; однако в том состоянии, в каком труд Иеринга находится в настоящее время, еще не вполне ясно, в чем они состоят. Все, что можно сказать, – это то, что мораль распространяется гораздо дальше, чем право. Действия, которые она нам предписывает, не являются необходимыми в том же смысле, что и действия, предписываемые правом. Одним словом, право представляет собой как бы минимум морали, абсолютно необходимый для того, чтобы общество могло существовать.

Продемонстрировав эти принципы в общей форме, Иеринг предпримет попытку обосновать их индуктивно. Это совершенно новая часть книги; в подтверждение тезиса приводится огромное количество фактов. Автор сначала обращается к языкам и показывает, что они согласуются с его доктриной, в ходе подробного анализа, который невозможно резюмировать23. Затем он непосредственно и детально переходит к различным формам морального обязательства или, как он говорит, к различным ступеням нравственности. Он выделяет две такие ступени, помимо уже рассмотренного права: нравы и собственно нравственность.

Чтобы определить нравы, он считает нужным отличить их от моды, и это приводит его к весьма оригинальной теории последней. Чаще всего моду объясняли чисто индивидуальными мотивами, такими как любовь к переменам или вкус к украшениям. Но это объяснение неверно, ибо эти мотивы вечны, в то время как мода, отличающаяся капризной нестабильностью, представляет собой феномен совершенно недавний. Ее истинная причина социальна: она обусловлена потребностью высших классов внешне отличаться от классов низших. Поскольку последние, со своей стороны, постоянно стремятся подражать первым, мода распространяется в обществе путем заражения. Но, с другой стороны, поскольку она теряет всякую ценность, как только принимается всеми, она по самой своей природе обречена на непрерывное обновление. Не имея иного источника, кроме классового тщеславия, она находится вне морали. Но этого нельзя сказать о нравах, которые служат полезной и часто необходимой опорой нравственности. Разумеется, эти два понятия не совпадают, и можно поступать вопреки обычаям, не оскорбляя при этом мораль. Действия, предписываемые нравами, хороши не сами по себе, но лишь потому, что они делают невозможными или крайне трудными другие, нравственно дурные поступки. Это меры предохранительные; они предназначены не для борьбы со злом, а для его предотвращения и носят профилактический характер. Если обычаю противоречит то, чтобы молодая девушка выходила на улицу одна вечером, то это потому, что в это время ее добродетель подвергается большей опасности. Одним словом, то, что запрещают нравы, не является дурным само по себе, но опасно: они относятся к морали так же, как полиция безопасности относится к праву. Есть лишь один способ объяснить факты внутренней жизни – показать их цель. Их моральная ценность, следовательно, реальна, но является производной; поэтому в случае конфликта с моралью именно они должны уступить. Автор проверяет эти общие положения с помощью детального анализа нравов, который занимает не менее 450 страниц второго тома и должен продолжиться в следующем, еще не вышедшем томе. Именно там мы найдем теорию собственно нравственности.