Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 7)

Таков план труда, который, по-видимому, остался совершенно неизвестным во Франции, хотя и наделал определенного шума в Германии. Разумеется, оговорки, которые мы могли бы сделать, многочисленны. Психология Иеринга в самом деле отличается крайней простотой. Хотя он и не является утилитаристом, он отводит расчету и корыстным чувствам непомерную роль в формировании нравственных идей, и, по-видимому, игнорирует то, что с самого начала человеческой эволюции в человеке существовали другие, столь же мощные мотивы. Наконец, в силу своих привычек юриста он порой придает внешнему виду вещей преувеличенное значение. Но, как бы то ни было с этими возражениями, заслуга Иеринга состоит в том, что он почувствовал и ясно указал, каким образом мораль может стать позитивной наукой. Глава, в которой он излагает метод, применимый к «морали будущего», превосходна. Его книга остается интересной попыткой сблизить философию права с позитивным правом. Кроме того, он оказал большую услугу морали, окончательно включив в нее изучение нравов; эту идею только что перенял Вундт, и мы увидим, что он из нее извлек.

III | Моралисты. Вундт

Все ученые, о которых мы говорили до сих пор, были моралистами лишь случайно; поэтому они исследовали в этике лишь те области, которые соприкасались с их специальными науками. Но было естественно, что это движение должно было породить целостное исследование нравственной жизни. Именно это Оэттинген предпринял некоторое время назад в своей «Нравственной статистике»24. Этот труд содержит большое количество фактов, полезных анализов и статистических данных; однако автор является профессором теологии в Дерптском университете, поэтому, несмотря на экспериментальный характер применяемого им метода, его книга все же слишком остается теологическим трудом. Именно эту попытку только что возобновил Вундт. Его «Этика» предстает перед нами как синтез всех этих изолированных взглядов, всех этих специальных исследований, о которых только что шла речь. Поэтому мы остановимся на ней подробнее.

Его метод является четко эмпирическим. Нет философской науки, говорит он, где чистая спекуляция была бы более бесплодной, чем в морали. Ибо сложность фактов здесь такова, что все системы, построенные одним лишь разумом, кажутся крайне бедными и грубыми по сравнению с реальностью. Не говоря уже о том, что разум сам себя обманывает, считая себя единственным создателем этих блестящих построений! Далекий от того, чтобы довлеть во всем, он не может довлеть в самом себе, и сам того не замечая, заимствует у опыта все то, что считает своим творением.

В морали, следовательно, как и везде, необходимо начинать с наблюдения. Но поскольку факты, призывающие здесь к себе наблюдателя, бесчисленны, эмпирический метод следовал весьма противоположными путями, в зависимости от того, к какому роду явлений он обращался преимущественно, и результатом этого явилось существование стольких же различных этических систем, сколько существует различных аспектов нравственных фактов. Тот или иной моралист, к примеру, сводит всю мораль к мотивам, определяющим нашу волю, к природе наших намерений. Другие, напротив, изучали действие в его объективных последствиях, и тогда они направляли свое размышление на материалы, заимствованные то из позитивного права, то из политической экономии, то из истории цивилизаций. Так сформировались юридическая мораль, экономическая мораль, антропологическая мораль и т.д. Вундт предлагает противодействовать этой рассеивающей тенденции, которая дробит мораль на бесконечное множество отдельных наук, не знающих друг друга; показать связь всех этих частных исследований; вернуть, наконец, единство практической деятельности, которое эта крайняя специализация забывает и ставит под угрозу. Он не скрывает трудностей подобного предприятия и заранее признает, что оно неизбежно будет несовершенным, но считает полезным попытаться его осуществить.

Он идет в своем эклектизме еще дальше: он хотел бы примирить не только различные направления эмпирического метода между собой, но и сам эмпирический метод со спекулятивным. Без сомнения, необходимо начинать с наблюдения фактов, которые предоставляет нам опыт; но, как только это сделано, нравственная проблема еще не решена полностью. Ибо цель этики состоит прежде всего в установлении общих принципов, частными применениями которых были бы нравственные факты. Эмпирики полагают, правда, что находят эти принципы в определенных психологических явлениях; но тогда приходится ограничиваться сугубо субъективной моралью. Между тем весьма маловероятно, чтобы столь сложный мир морали допускал столь простое объяснение. Конечно, никто не имеет права решать a priori, что психологического наблюдения будет недостаточно, и пока мы не дошли до того момента развития науки, когда эта недостаточность обнаружится сама собой и возникнет потребность в других методах, необходимо сохранять мудрую сдержанность и находиться в состоянии полного беспристрастия.

Однако можно ожидать, что в морали дело обстоит так же, как и в естественных науках. Последние тоже приходят к аксиомам, к постулатам, которые не являются непосредственными данными опыта, но добавляются к нему разумом, чтобы сделать его понятным. Если, следовательно, открытие подобных принципов должно подготавливаться наблюдением фактов, они тем не менее не вытекают из них и могут быть обязаны только спекуляции. Однако спекуляция, как ее понимает Вундт, состоит не в своего рода откровении трансцендентных истин; она не противостоит наблюдению, но дополняет его. До тех пор пока для объяснения вещей мы располагаем понятиями, которые абстракция и индукция непосредственно вывели из опыта, наблюдение царит безраздельно. Спекуляция начинается лишь там, где подобные понятия отсутствуют и где разум под влиянием потребности в единстве, которая есть сам закон мышления, создает гипотетические понятия, дабы сделать опыт понятным. Будучи определен таким образом, спекулятивный метод не является исключительно философской дисциплиной, и без него не может обойтись ни одна позитивная наука.

Метод намечает естественные разделы науки. Сначала нужно будет исследовать по фактам, как сложилась наша нынешняя мораль; затем свести ее к общим принципам; наконец, рассмотреть, как эти принципы должны применяться в различных областях нравственной жизни. Однако к этим трем частям Вундт добавляет четвертую. Чтобы перейти от фактов к принципам, ему представляется необходимой своего рода подготовка. Есть основания опасаться, в самом деле, что при переходе от одного к другому упускают из виду исторический аспект явлений. С другой стороны, учения моралистов сами являются событиями в формировании нравственных идей. Таким образом, критическое рассмотрение главных систем образует вторую часть книги25.

Вовсе не психология может научить нас тому, как формируются и развиваются нравственные идеи; ведь она ничего об этом не знает. Если мораль в своей основе есть психический факт, то на своей вершине она есть факт социальный. Без сомнения, она уходит корнями в сердце индивида; но, чтобы их обнаружить, нужно сначала наблюдать самые высокие ветви, следовать за всеми их изгибами, искать, в какой точке и как они отделились от ствола, а затем медленно спускаться по нему, пока не обнаружится голый и простой ствол, из которого вышла вся эта растительность. Поступать иначе, ограничиваться одним лишь психологическим наблюдением, значило бы намеренно закрывать глаза на то, что составляет специфику морали; это значило бы предвзято сводить ее к простому явлению индивидуального сознания; это значило бы с самого начала утверждать индивидуализм. Существует лишь один способ узнать коллективные явления – изучать их в них самих. Иными словами, именно социальная психология (die Völkerpsychologie) одна только может предоставить моралисту необходимые ему материалы; она является преддверием этики (die Vorhalle der Ethik). Именно в истории языков, религий, нравов, цивилизации вообще мы можем обнаружить следы развития, первоначальных пружин которого индивидуальные сознания не содержат и не знают.

Четыре главных фактора определили генезис морали:

Религии;

Нравы;

Физическая среда;

Цивилизация вообще.

Но первые два были несравненно более важными.

Религия. Столь же неверно выводить религию из морали, как и мораль из религии. Вначале право, мораль и религия слиты в своего рода синтезе, элементы которого невозможно разделить. Ни одно из этих явлений не предшествует другому; но они последовательно выделились из этой своего рода неразличимой смеси, в которой они сосуществовали в зародышевом состоянии. Вот почему в течение долгого времени законодательная власть и забота о добрых нравах являются функциями, принадлежащими жрецу. Впрочем, мы имеем яркий пример этого первоначального смешения в Декалоге, где одновременно предписываются уважение к субботе и уважение к жизни и собственности ближнего. И все же Декалог обнаруживает легкую тенденцию к дифференциации; ибо в то время как первые пять заповедей носят этико-религиозный характер, последние пять представляют собой настоящие юридические предписания.