Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 8)

Но для того чтобы мораль и религия могли до такой степени сливаться, необходимо, чтобы между ними было нечто общее. Что же такое религия? Чтобы ответить на этот вопрос, обычно предпочитали изучать религии первобытных народов, поскольку они были более простыми и давали надежду легче различить в них существенные черты религиозного феномена. К сожалению, мифологи, поступая таким образом, приняли за простоту то, что было лишь хаотичной сложностью. Первобытная мифология есть смешение самых разнообразных и разнородных элементов. В ней находят метафизические спекуляции о природе и порядке вещей, из-за чего религию порой принимали за своего рода наивную метафизику. В ней находят также правила как частного, так и общественного поведения, и потому некоторые философы делали из религии нравственную и социальную дисциплину. Все эти теории принимают за религию различные явления, с которыми она случайно смешана. Чтобы избежать этой ошибки, необходимо изучать ее у культурных народов, поскольку там она освободилась от всех случайных элементов, с которыми была первоначально соединена. Лишь после этого, обращаясь к первобытным религиям, мы получим шанс различить в них зародыш тех представлений и чувств, которые последующие религии предлагают нам в завершенном виде.

Если следовать этому методу, мы приходим, согласно Вундту, к следующему выводу: «Религиозными по своей природе являются все представления и чувства, которые относятся к идеальному существованию, полностью соответствующему пожеланиям и желаниям человеческого сердца» (с. 41). Этот идеал меняется со временем; он может быть, в зависимости от народов, наивным или утонченным, грубым или возвышенным. Но можно утверждать, что никогда не существовало людей, которые бы полностью обходились без идеала, как бы скромен он ни был; ибо он отвечает потребности, глубоко укорененной в нашей природе. Отсюда понятно, какая связь существует между моралью и религией. Конечно, религиозный идеал далеко не всегда является нравственным идеалом; он содержит, напротив, немало безнравственных или аморальных элементов. Разве не видели мы, как люди почитали в лице своих богов худшие пороки человечества? Тем не менее верно, что нравственный идеал имеет тенденцию выражаться в форме религиозного идеала. Действительно, все то, что есть существенного, подлинно религиозного в религии, – это концепция божеств, которые предлагаются людям в качестве образцов для подражания и которые рассматриваются в то же время как опоры идеального порядка, представителями которого они являются. Но мораль также нуждается в том, чтобы персонифицировать свой идеал и обеспечить ему гарантию санкции. Вот почему нравственные идеи и религиозные идеи первоначально столь тесно переплетены, что их невозможно различить.

Правда, со временем это разделение происходит. Но отношения между моралью и религией от этого не становятся менее тесными по другой причине. По мере того как мораль отделяется от религии, религия, по-видимому, делает усилие, чтобы приблизиться к морали. Она изменяет, она до такой степени нравственно очищает свои концепции, что они остаются для этики полезными вспомогательными средствами. Хотя благодаря культу предков даже самые первобытные божества имели нечто человеческое, однако боги естественных религий (Naturreligionen) чаще всего символизируют чисто физические силы, почти не имеющие отношения ни к морали, ни к социальному порядку. Но постепенно боги, сохраняя свое превосходство природы, приближаются к людям и очеловечиваются. Культ физических сил сменяется культом героев, которые суть не что иное, как обожествленные люди. Наконец, приходят великие монотеистические религии, которые все представляют тот характер, что они воплощаются в одном человеке – Моисее, Иисусе, Мухаммеде. Именно так религиозный идеал постепенно освобождается от физической среды, на которой он нес столь сильный отпечаток, чтобы сосредоточиться в великой человеческой личности и стать действительно нравственным. Идеи, относящиеся к санкции, естественно, следуют той же эволюции; карается или вознаграждается уже не точность в соблюдении обрядов или упущение в практиках, но нравственная заслуга или проступок.

Если, следовательно, мораль первоначально смешивалась с религией, она постепенно отделилась от нее, поскольку в конце концов именно по ней религия начинает сообразовываться. Но она вышла из нее не сразу. Между религией и собственно моралью есть посредник: это нравы.

Нравы. Иногда в нравах видели простые обобщенные привычки. Индивид принимает определенный способ действия, потому что находит его удобным, и ему подражают другие, желающие воспользоваться его примером. Привычка распространяется от одного к другому и, будучи индивидуальной, постепенно становится коллективной. Но эта теория неверно предполагает, что индивид является главным двигателем социальной жизни. Язык, религии не были изобретены в один прекрасный день каким-то человеком, чьему примеру добровольно или по принуждению последовали его собратья. Из того, что коллективные явления не существуют вне индивидуальных сознаний, не следует, что они из них происходят; они суть дело сообщества. Они исходят не от индивидов, чтобы затем распространиться в обществе, но исходят от общества и затем распространяются среди индивидов. Последние скорее принимают их, нежели создают, хотя каждый из них участвовал в этом в ничтожно малой степени. Дело в том, что эти факты слишком сложны, чтобы их мог охватить отдельный ум. Мы никогда не достигаем ничего, кроме самых ближайших последствий наших действий, даже самых простых; как могли бы мы уловить отдаленные и скрытые следствия явления, которое разветвляется во всех направлениях социального организма? С другой стороны, индивид слишком ничтожен, чтобы иметь возможность поколебать общество. Без сомнения, полезные привычки, инициатором которых он является, вполне способны несколько обобщиться, но они не могут выйти за пределы очень узкого круга; они вряд ли могут распространиться дальше семьи, малого мира друзей или корпорации. Именно так возникают моды, обыкновения. Но то, что всегда будет отличать обыкновения от нравов, – это то, что они не имеют обязательной силы. Далекие от того, чтобы привычки могли превращаться в нравы, мы видим скорее нравы, которые, сужаясь, опускаются до состояния индивидуальных привычек.

Нравы как коллективный факт должны, следовательно, иметь причиной другой коллективный факт. И действительно, если вместо того, чтобы искать путем рассуждения, как дела могли бы происходить, наблюдать в истории, как они происходили на самом деле, мы заметим, что всякий социальный обычай берет начало в другом социальном обычае. Когда причины, обусловившие формирование обычая, исчезли или изменились, он не исчезает от этого; он сохраняется в силу того общего закона инерции, которому нравы подчиняются, как и все остальное. Иногда случается, что он длится таким образом без цели и смысла, представляя собой настоящее окаменение прошлого; но чаще всего он сохраняет достаточно гибкости, чтобы приспособиться к другим целям и дать тем самым жизнь новому обычаю: на самом деле это рождение есть лишь метаморфоза. Во всяком случае, в этой непрерывной последовательности обычаев, порождающих друг друга, мы никогда не заметим ни малейшей пустоты, ни малейшего стыка, куда могло бы вклиниться индивидуальное изобретение.

Но если мы будем восходить от обычая к обычаю, что мы найдем в истоке? Снова социальные факты, а именно религиозные верования и практики. Можно было бы добавить, правда, юридические предписания, но поскольку они неразличимы от религиозных заповедей, это различие не имеет значения. Но здесь необходимо объясниться. Все моралисты признавали, что некогда существовала связь между социальными нравами и религиозными идеями; только эта связь обычно представлялась им внешней и поверхностной. Нравы определялись бы частными интересами, а религия лишь давала бы им внешнюю форму и авторитет санкции. Например, если некоторые племена убивают своих новорожденных детей, то это, говорят нам, потому, что они слишком бедны, чтобы прокормить их; затем привычка, однажды укрепившись и консолидировавшись, принимает религиозный характер. Вундт отвергает это объяснение и не допускает, чтобы обычай мог сформироваться вне религии. Если дикарь убивает своего ребенка, то для того, чтобы принести его в жертву богам, подобно тому как он предлагает им начатки всех своих самых ценных благ: вот почему приносимый в жертву ребенок всегда является первенцем в семье. Позже, когда религиозные мотивы исчезают, религиозная практика становится социальным обычаем. Без сомнения, если она сохраняется тогда, то в силу мотивов, которые уже не являются религиозными и приближаются, возможно, к тем, которые обычно приводят; но она обязана своим рождением вовсе не последним.

Отсюда понятно, какое отношение существует между нравами и моралью. Дело в том, что нравы происходят из религии, а религия содержит в себе этические элементы: последние естественным образом передаются нравам. Если обычаи, даже самые чуждые на первый взгляд морали, содержат в себе некоторые зародыши нравственности, то это религия заложила их туда. Если с самого начала они имеют своим следствием обуздание эгоизма, склонение человека к жертве и бескорыстию, то не потому, что эти грубые умы понимали преимущества и красоты альтруизма. Но все происходит механически, и нравы производят нравственные последствия, даже если последние не были ни желаемы, ни предусмотрены. Религиозные чувства привязывают человека к чему-то иному, нежели он сам, и ставят его в зависимость от тех высших сил, которые символизируют идеал. Этот неосознанный альтруизм воплощается в практиках и сохраняется в них даже тогда, когда религиозная идея из них ушла и практики стали нравами. Он изменяется, без сомнения, вместе с ними, приспосабливается и сам к новым целям, которые определяют их выживание. Но не следует думать, что он появляется тогда. Вот как происходит то, что право и мораль долгое время смешивались с нравами, подобно тому как в еще более отдаленную эпоху нравы смешивались с религией. Действительно, у диких племен нет писаного и конституированного права; кроме того, там не знают тех нюансов, с помощью которых мы отличаем предписания права от предписаний морали. И те и другие безразлично помещаются под санкцию нравов; но последние располагают тогда огромной силой принуждения. Их авторитет не имеет в себе ничего туманного, как сегодня; он вполне отчетлив, потому что он единственный, и всякое отступление от обычаев карается столь же суровыми наказаниями. Затем постепенно это однородное состояние дифференцируется. Право отделяется от нравов, забирая себе тот аппарат наказаний, который до тех пор составлял силу обычаев в целом. Последние отныне располагают лишь внутренними средствами принуждения, такими как общественное уважение или порицание со всеми степенями, которые эти чувства предполагают.