Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 10)

Этот исторический анализ нравственных идей, занимающий почти половину труда, может быть резюмирован в нескольких следующих положениях.

Элементы морали

Общими элементами для всех нравственных концепций являются следующие:

I. Элементы формальные. Нравственная идея выражается повсюду в форме противоположных понятий, с которыми связаны суждения одобрения и неодобрения.

Блага, за которыми люди признают положительную моральную ценность, – это те, которые приносят длительное удовлетворение. Именно эта идея длительности выражалась в форме религиозных верований, относящихся к загробной жизни.

II. Элементы материальные. Если содержание нравственных идей включает элементы, которые обнаруживаются во все периоды истории, они могут состоять лишь в определенных психологических фактах, которые выводятся из природы человека вообще. Ибо только она остается повсюду тождественной самой себе при всей крайней подвижности исторических изменений. В действительности мы видели, что вся нравственная жизнь приводилась в движение двумя великими тенденциями: склонностью к симпатии и чувством уважения (die Ehrfurchts- und die Neigungsgefühle). Первое из этих чувств происходит из религиозных верований, второе – из социальной жизни. Но постепенно они комбинируются тысячами способов, и из этих комбинаций возникает вся сложность нравственных идей.

Общие законы нравственной эволюции

Их два:

I. Закон трех стадий. Истоки нравственной жизни представляют собой очень большую однородность; социальные склонности очень просты и также очень слабы. Во второй период социальные чувства дифференцируются, и происходит спонтанное разделение нравственных идей (die Trennung der sittlichen Begriffe). Наконец, третья стадия – это век синтеза и концентрации.

II. Закон гетерогении целей (Das Gesetz der Heterogenie der Zwecke). Это самый общий принцип всей этой эволюции и тот, которому автор, по-видимому, придает наибольшее значение.

Всякое волевое действие производит последствия, которые всегда в той или иной мере выходят за рамки мотивов, его определивших. Когда мы осознаем эти последствия, которых не предвидели, они становятся целью новых действий и дают жизнь новым мотивам. Последние, в свою очередь, производят эффекты, которые вновь превосходят их, и так до бесконечности. Можно, следовательно, возвести в принцип, что результат наших действий никогда не является их истинным мотивом; и по той же причине можно быть уверенным, что мотив, вдохновляющий сегодня то или иное наше действие, не был тем, который определил его вначале. Когда тело падает в массу спокойной воды, мы видим, как на поверхности возникает круговая волна, которая затем дает жизнь другой, более широкой и охватывающей ее. В то же время первая расширяется и, кажется, стремится догнать вторую; но прежде чем она соединилась с ней, та уже далеко, и уже сформировалась третья волна, которая, в свою очередь, убегает, когда вторая стремится с ней соединиться. Нравственные идеи развиваются так же. Результаты наших действий всегда распространяются за пределы мотива, и по мере того, как мотив приближается к ним, они отдаляются еще дальше.

Этот закон проливает яркий свет на будущую эволюцию морали. Показывая нам, насколько ограничена наша способность предвидения, он лишает нас права устанавливать логический предел эволюции. Теория всегда беднее реальности. Необходимо отказаться от спекуляций о конечной цели наших усилий, поскольку ближайшая цель ускользает от нас. Все, что мы можем сделать, – это набросать заранее и в самых общих чертах путь, по которому пойдет будущее. Воздержимся от того, чтобы замыкать нравственный идеал в узком кругу наших желаний и непосредственных надежд. Напротив, частное хочет рассматриваться в форме всеобщего. Частное хочет созерцаться через призму вечности (Das Einzelne will betrachtet sein sub specie aeternitatis).

В резюме, нравственные идеи сформировались бы под влиянием бессознательных причин тех эффектов, которые они в себе таили. Разум принимал бы в этом генезисе лишь самое малейшее участие, вмешиваясь лишь для того, чтобы констатировать и освятить результаты, достигнутые без него. Религия механически породила бы нравы, а нравы, в свою очередь, – мораль. Эта теория имеет сходство с тем, как Дарвин объясняет формирование инстинктов, нравственных или иных. Известно ведь, что для английского ученого инстинкт является результатом случайных изменений, которые оказываются полезными для животного, но которые произошли без цели. Точно так же для Вундта нравы рождаются или изменяются под влиянием причин, весьма отличных от тех целей, которые они выполнят позже. Лишь после того, как они сформировались, после того как мы испытали их на опыте, мы осознаем их ценность. Лишь тогда то, что было результатом, становится целью.

Однако следовало бы остерегаться заходить слишком далеко в этом сближении и видеть в этике Вундта трансформистскую мораль. Прежде всего, хотя нет соответствия между нравственными идеями и их первоначальными причинами, между ними все же существует некоторая связь. Если мораль выходит из религии, то потому, что религия является, хотя и иным образом, выражением, по крайней мере приближенным, идеала. Если из грубых чувств, которые сначала разделяли сердце человека, постепенно выделилась чистая любовь к человечеству, то потому, что она находилась там в потенции. Напротив, для Дарвина нет никакого отношения между причинами, которые произвели в организме случайные изменения, и причинами, которые их закрепили в виде.

С другой стороны, согласно Дарвину и Спенсеру, выживание этих изменений определяется той полезностью, которую они представляют либо для индивида, либо для вида. Вундт решительно отказывается применять к морали гипотезу естественного отбора. Борьба за жизнь является продуктом эгоизма, она не может, следовательно, дать перевес бескорыстным склонностям. Мораль имеет своей функцией смягчать и регулировать ее, а вовсе не выводится из нее. Легко понять, почему одно животное торжествует над другим, будучи более сильным. Но непонятно, как самоотречение и дух жертвенности могли бы обеспечить победу. Скажут ли, что люди, поняв опасности неумеренного эгоизма, постарались его обуздать, и что благодаря этому асоциальные характеры постепенно уменьшились? Подобная гипотеза недооценивает скромные масштабы человеческого разума и не может быть примирена с тем законом, который мы только что изложили. Следовательно, эволюцию морали определили вовсе не соображения полезности в собственном смысле слова.

Наконец, Дарвин и Спенсер допускают наследование нравственных идей и чувств. Эта теория квалифицируется Вундтом как фантастическая. «Без сомнения, – говорит он, – можно представить себе, что в ходе общей эволюции сформировались ассоциации между определенными элементами нервной системы и что благодаря этому предрасположенность к рефлексам и автоматическим движениям, адаптированным к определенной цели, могла передаваться по наследству; фактически многочисленные наблюдения говорят в пользу этого мнения. Но как из этих предрасположенностей нервной системы могут родиться нравственные интуиции, – это есть и остается для нас загадкой. Если не может быть и речи о том, чтобы утверждать, что такие элементарные факты сознания, как простые чувственные восприятия или идея пространства, являются у нас врожденными, то как можно говорить о врожденных нравственных интуициях, когда эти интуиции предполагают множество очень сложных эмпирических представлений, относящихся к самому деятелю, его ближним и другим отношениям, которые он поддерживает с внешним миром?… На самом деле настоящая неврология относится к этим фантастическим концепциям примерно так же, как настоящие астрономия и география относятся к фантастическим путешествиям Жюля Верна»26.

Вот как сформировалась нынешняя мораль; посмотрим теперь, на каких принципах она покоится.

Две крайние идеи являются как бы центрами тяжести, вокруг которых группируются теории морали: индивидуализм, с одной стороны, и универсализм – с другой.

Для индивидуалистов реален в мире лишь индивид, и все соотносится с ним. Семья, отечество, человечество – лишь средства для обеспечения свободного развития индивида. Без сомнения, индивидуалисты не все одинаково мыслят свой идеал; одни сводят его к наибольшему возможному счастью, другие – к гармоничному совершенствованию всех наших способностей. Но и те, и другие признают, что существуют лишь индивидуальные цели, какое бы определение они им ни давали.

Все предшествующее представляет собой пространное опровержение этих доктрин. Мы видели, действительно, что альтруистические чувства, какое бы отношение они ни имели к эгоистическим чувствам, не выводятся из них. Каждое из них имеет в человеческом сердце свой собственный источник, из которого оно вытекает. Подобно тому как одинокий человек, о котором грезил Руссо, никогда не существовал, никогда не существовало и человеческой воли, единственным двигателем которой был бы эгоизм. Обе склонности современны друг другу, и они современны человечеству.

Ложная метафизическая теория часто служила основой для этой морали. Представляли себе «я» как трансцендентное существо, неизменную субстанцию, которую явления одновременно скрывают и обнаруживают. С этого момента «я» было обречено всегда вращаться вокруг себя, не имея возможности от него отделиться. Жертва и самоотречение становились невозможными, ибо это субстанциальное существо не может отречься от своего бытия; принцип сохранения силы тому противится. Но эта метафизическая гипотеза является продуктом ложного рассуждения по аналогии. Чтобы иметь возможность представить себе связь материальных явлений, мы вынуждены создать понятие, которое позволяет нам связывать их друг с другом; и это понятие не может содержать ничего феноменального, поскольку его содержание по определению должно быть недоступно чувствам. Это понятие субстанции. Создав это понятие, разум склонен применять его также к внутренним явлениям, для которых оно, однако, не создано и которым оно не может соответствовать. Состояния сознания, действительно, непосредственно известны нам, и мы сразу видим, как они связываются друг с другом без необходимости прибегать для этого к метафизической гипотезе. Они являются лишь формами друг друга, и мы констатируем это внутренним опытом. Здесь феноменальная реальность довлеет сама себе, и за ее пределами нечего искать.