Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 12)

Такова цель морали; но каковы мотивы, побуждающие нас их осуществлять? Мы помним, почему эти два вопроса различны.

Мотивы

Всякий мотив есть чувство; но всякое чувство определяется представлением и меняется вместе с родом представления, которое его определяет. Иногда последнее состоит просто в чувственном восприятии, которое тотчас вызывает чувство, без того чтобы оставалось место для размышления или расчета. Например, вид человека в опасности тотчас пробуждает в нас чувство деятельной жалости, побуждающее нас прийти ему на помощь. Этим мотивам Вундт дает название мотивов восприятия (Wahrnehmungsmotive). Они могут быть сведены к двум главным типам: чувству себя или личного достоинства и симпатии (das Selbstgefühl, das Mitgefühl). Но когда поведение, которого следует придерживаться, неясно, когда возникает конфликт между нашими обязанностями, все происходит не с такой быстротой. Между представлением и чувством вклинивается целый ряд логически связанных представлений, более или менее долгое размышление. Тогда рождаются новые чувства, ибо они являются результатом не мгновенного видения вещей, но представления ближайших целей действия. Они могут, в свою очередь, быть сведены к двум типам, соответствующим предыдущим: личным склонностям и коллективным склонностям (die eigennützigen und die gemein-nützigen Triebe). Под личными склонностями следует понимать те, которые имеют объектом не наше счастье, но полное и цельное развитие нашей природы. Однако, несмотря на эту оговорку, несомненно, что эти два рода склонностей не имеют в морали равного значения: первые обладают гораздо меньшей ценностью, чем вторые. Те и другие объединены под наименованием мотивов рассудка (Verstandesmotive). Наконец, существуют чувства, которые происходят из ясного представления не непосредственных целей, но конечной цели поведения, идеального предназначения человечества. По правде говоря, ни одно сознание не может иметь точного и определенного образа этой цели, ибо она выходит за пределы не только всякой данной границы, но и всякой мыслимой границы. Она состоит в предвосхищении неопределенного будущего; это менее представление в собственном смысле слова, нежели идея. Мотивы, которым она дает рождение, называются рациональными (Vernunftmotive). Они определяют действие столь же непосредственно, как и мотивы восприятия; и тем не менее поведение в данном случае является в высшей степени сознательным и обдуманным. Дело в том, что когда разум достигает этих безмятежных высот, он больше не замечает между обязанностями тех конфликтов, которые разделяют обычные сознания. Рассудок является полем битвы, зарезервированным для этих внутренних прений.

Но эти три рода мотивов не различаются по своей природе; между ними есть лишь различия в степени: прежде всего, под влиянием времени и привычки мотивы разума и мотивы рассудка могут становиться автоматическими и превращаться в мотивы восприятия; и эта трансформация не является упадком, ибо для нравственности могут быть лишь преимущества в том, чтобы фиксироваться и консолидироваться. С другой стороны, мотивы восприятия и мотивы рассудка уже являются мотивами рациональными, но не осознающими себя. Действительно, в каждом чувстве оказываются заключены и как бы конденсированы бесконечное множество идей и опытов, которые сознание не замечает и которые лишь обдуманный анализ может различить и обнаружить. Когда человек без размышления рискует своей жизнью ради другого, то потому, что он чувствует более или менее ясно, что составляет единое целое с тем, кого спасает. Между тем эта связь, соединяющая нас с тем или иным из наших ближних, является лишь одной из бесчисленных и невидимых связей, которые постепенно приводят нас в общение и ставят в зависимость от души человечества. Более или менее ясное представление целого, частью которого мы являемся, и солидарности, которая нас с ним связывает, находится, следовательно, в основе всех мотивов нравственного поведения. Это представление смутно и неполно в мотивах восприятия, более обдумано и точно в мотивах рассудка; и только в мотивах рациональных оно достигает полного самосознания. Здесь мотив совпадает с целью.

Нормы

Но нравственные цели имеют ту особенность, что они мыслятся как обязательные. Нормальный разум не может представить их себе без того, чтобы тотчас не подумать, что они должны быть реализованы. Иными словами, концепция этих целей не является первоначальным фактом сознания; они даны нам лишь как заключенные в суждениях императивного характера. Анализ выделяет и изолирует их; но в этом состоянии они являются лишь учеными абстракциями. То, что действительно первично и конкретно в нравственной жизни, – это нормы, повеления, из которых выводится все остальное.

Как возможны подобные суждения? В них видели суверенные веления таинственной силы, которая говорит и повелевает в нас. Подобные объяснения, какую бы форму им ни придавали, сегодня лишены ценности, ибо они предполагают, что нравственный закон неизменен и как бы окаменел от вечности и на вечность, тогда как мы знаем, что нравственные идеи подвержены эволюции. Ошибка, кроме того, полагать, будто требуется целая специальная и экстраординарная машина, дабы побудить людей признать какое-то положение всеобщим и безусловным. Нравственные суждения не являются единственными, которые были поставлены выше сомнения; то же самое было и остается верным для многих других, которые порой обязаны этим характером весьма бедным и ничтожным мотивам. Мы вновь находим здесь частное применение великого закона гетерогении причины и следствия. Обязательный характер, отличающий нравственные максимы, является результатом причин, которые имеют мало отношения к производимым ими эффектам.

Действительно, вполне понятные мотивы придают нравственным целям подобный авторитет. Существует четыре различных вида, которые отмечают как бы различные, но все более высокие ступени на шкале нравственности. Из-за их императивного характера автор называет их императивными мотивами. Сначала идет страх принуждения, и особенно принуждения внешнего и материального: это самая низшая форма нравственного характера, но ее достаточно, чтобы обеспечить строгую легальность действий. Выше стоит принуждение внутреннее и нравственное, которое оказывают на каждого из нас общественное мнение и наше уважение к нему. Таковы два императива принуждения (die Imperative des Zwangs); гораздо выше стоят императивы свободы (die Imperative der Freiheit). Первые могут производить лишь внешние знаки и симптомы нравственности; вторые берут начало в самом сознании деятеля. Один из этих мотивов состоит в длительном удовлетворении, которое оставляет после себя нравственное действие. То, что это является следствием добродетели, – это доказывает все предшествующее. Плохо проявлять слишком много интереса к тому, что проходит; а с тем, что проходит, могут быть связаны лишь преходящие удовольствия. Мораль, напротив, привязывает нас к тому, что вечно, и возникающее из этого удовольствие причастно постоянству подобного объекта. Наконец, существует последний мотив, более высокий, чем все другие, но доступный лишь избранным душам: это тот, который происходит от притягательности, оказываемой одним лишь созерцанием нравственного идеала. Достигнув этого полного обладания собой, нравственное сознание отвергает как бесполезные все эти искусственные приемы, все эти вспомогательные мотивы, которые служат посредственным или средним душам. Причина стала на этот раз той же природы, что и следствие.

Вот как сформировались правила, вдохновляющие поведение. Те, которые мы находим в нашем сознании и которые являются, как мы сказали, первоначальным фактом нравственной жизни, суть специальные и частные. Задача моралиста состоит в том, чтобы координировать это разрозненное множество предписаний и свести их к нескольким общим нормам, резюмирующим всю мораль. Естественно, существует столько же этих фундаментальных норм, сколько существует нравственных целей, – следовательно, три. С другой стороны, каждая из них представляет двойной аспект и принимает двойную форму в зависимости от того, направлена ли она на объективное значение действия или на субъективное состояние деятеля. Получают таким образом следующую схему:

Нормы индивидуальные

Субъективная форма. Думай и поступай так, чтобы никогда не терять самоуважения.

Объективная форма. Выполняй обязанности, которые ты наложил на себя как по отношению к себе, так и по отношению к другим.

Нормы социальные

Субъективная форма. Уважай своего ближнего, как самого себя.

Объективная форма. Служи сообществу, к которому принадлежишь.

Нормы человеческие

Субъективная форма. Рассматривай себя как инструмент на службе нравственного идеала.

Объективная форма. Ты должен жертвовать собой ради цели, которую признал своим нравственным идеалом.

Этот анализ, как мы полагаем, подтвердил то, что мы заявляли вначале, и труд Вундта должен теперь предстать перед читателем как попытка сконцентрировать все те изолированные усилия, о которых шла речь в предыдущей статье. Учения катедер-социализма, данные социальной психологии (Völkerpsychologie), некоторые взгляды Иеринга образуют ткань этой доктрины. В ней чувствуется также, правда, влияние несколько иного происхождения. Эта внушительная масса фактов одушевлена дыханием идеализма, который, как заявляет автор, он унаследовал от Канта, хотя в его труде, по-видимому, нет ничего специфически кантианского. Ведь для Канта категорический императив не имеет в себе ничего туманного или неопределенного; его повеления очень точны, и он говорит с одинаковой ясностью как с невеждой, так и с гением. Скорее мы думаем о Фихте, когда Вундт говорит нам об этом неопределенном и неопределимом нравственном идеале, сознание которого удается обрести лишь немногим редким умам. В любом случае, сближает ли этот идеализм Вундта с Кантом или с Фихте, в нем определенно нет ничего трансцендентного или мистического; он состоит не в интуиции потустороннего, не в прорыве в бесконечность, но лишь в предвосхищении опыта; это постулат, в котором автор нуждается для объяснения фактов. Его доктрина принимает таким образом более сложный вид и еще более эклектичный характер; но она остается попыткой экспериментальной морали, каков бы ни был, впрочем, возможно, чрезмерный размах ее выводов.