Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 5)

Следующая страница очень ясно показывает общие черты метода, который отныне надлежит применять к этике:

«Прежняя философская концепция этики, – говорит Иеринг, – делала из нее ветвь психологии и сестру-близнеца логики; христианско-теологическая концепция – ветвь теологии и сестру-близнеца догматики; наша же концепция делает из нее ветвь социальной науки и сестру-близнеца всех тех дисциплин, которые, как и она, опираются на твердую почву историко-социального опыта, то есть юриспруденции, статистики, политической экономии, политики. Таким образом, доступ к этике открыт для представителей этих различных специальностей; они могут не только обогатить ее, предоставляя ей ценные материалы, заимствованные из их собственной науки, но и способствовать ее прогрессу, привнося в нее особый взгляд, которым они обязаны именно этим специальным исследованиям…

«Число дисциплин, способных протянуть этике руку помощи, впрочем, никоим образом не ограничено теми, которые я только что назвал, и я сам готов использовать другие для целей, которые перед собой ставлю. Это, во-первых, наука о языке, огромную пользу которой для анализа нравственных идей я надеюсь доказать многочисленными свидетельствами. Далее идет мифология. Вместе с этимологией она является самым древним и самым надежным свидетелем, к которому мы можем обратиться по поводу первоначальных нравственных представлений народов; эти две науки вместе образуют своего рода палеонтологию этики… С другой точки зрения, важные услуги этике призвана оказать еще одна дисциплина – педагогика, в чем мы сможем убедиться, когда обратимся к вопросу о формировании нравственной воли… Когда благодаря введению всех этих новых элементов, которые предоставят в ее распоряжение ее сестры-близнецы, и благодаря применению этого эмпирико-исторического метода, который, не позволяя обмануть себя предвзятыми идеями, исследует факты нравственного порядка с тем же беспристрастием, с каким натуралист исследует природные явления, – когда, говорю я, этика будущего разрешит таким образом эмпирическую часть своей проблемы, тогда профессиональный философ сможет прийти и совершить синтез»20.

Этот отрывок одновременно обозначает точку зрения автора. Именно как юрист он будет говорить о праве и морали. Всем его трудом владеет одна идея, изложенная, правда, более пространно, нежели точно и глубоко, но которую тем не менее было крайне полезно напомнить моралистам. Со времен Сократа философы привыкли сводить реальность к комбинациям понятий; они полагают, что объясняют жизнь как индивида, так и общества, сводя ее к системе абстрактных, логически связанных идей. Однако, поступая подобным образом, они видят в вещах лишь общие рамки, в которых те движутся, тогда как приводящая их в движение пружина ускользает от их внимания. Жить – это не мыслить, это действовать, а последовательность наших идей лишь отражает поток событий, непрерывно протекающих в нас. «Если бы камню дали способность мыслить, он все равно остался бы камнем; изменилось бы лишь то, что внешний мир отражался бы в нем, как луна на поверхности воды». Жить – значит прежде всего утверждать свое существование актом личной энергии (aus eigener Kraft). Но то, что побуждает к действию, есть представление о цели. Конечная причина, таким образом, является великим двигателем нашего поведения, а следовательно, и социальной жизни; и поскольку право представляет собой социологическое явление, необходимо для его объяснения искать его цель. Обосновать норму права – значит не доказывать, что она истинна, а доказать, что она служит для чего-то, что она хорошо приспособлена к той цели, которую должна выполнять (richtig). «Целесообразность (Richtigkeit) является правилом практики, подобно тому как истина – правилом теории»21.

Можно, конечно, упрекнуть Иеринга в том, что он едва ли углубил это понятие цели. Чаще всего он, по-видимому, понимает под этим сознательное представление цели или, по крайней мере, одной из целей поведения. Если смысл слова таков, то существует масса наших действий, в которых всякое представление о цели отсутствует. Как часто мы действуем, не зная цели, к которой стремимся! Опыты по внушению в гипнотическом состоянии послужили иллюстрацией на новых примерах этого старого наблюдения Спинозы. Чтобы объяснить, как происходят подобные бессознательные адаптации, следовало бы выйти за пределы сознания, изучить природу этого темного и диффузного интеллекта, который играет отнюдь не малую роль в руководстве нашей жизнью, механизм чувств, склонностей, инстинктов, привычек, их воздействие на наше поведение и то, как они изменяются, когда того требуют обстоятельства. Эти анализы совершенно отсутствуют в книге Иеринга, который, по-видимому, знает в психологии лишь субъективный метод. С другой стороны, весьма спорно, что все наши действия имеют цель, сознательную или нет. В обществах, как и у индивида, происходят изменения, которые имеют причины, но не имеют цели, – нечто аналогичное индивидуальным вариациям Дарвина. Некоторые из них могут оказаться полезными; однако эта полезность не была предусмотрена и не являлась их определяющей причиной. Тем не менее, несмотря на важность этих оговорок, можно в общем сказать вместе с автором, что социальные явления происходят от практических причин. Чтобы заменить несколько метафизическое выражение Иеринга более научным языком, мы скажем, что всякий акт человеческого поведения, как индивидуального, так и социального, направлен на адаптацию индивида или общества к своей среде. Несомненно, существуют явления, которые ничему не служат и ни к чему не адаптированы; но если они сохраняются и особенно если они приобретают всеобщий характер, можно быть почти уверенным в том, что они полезны или стали таковыми. По крайней мере, именно эта гипотеза является наиболее правдоподобной, и именно ее следует проверять в первую очередь.

Какова же практическая причина, давшая жизнь праву? Это, отвечает автор, потребность в обеспечении условий существования общества (die Sicherung der Lebensbedingungen der Gesellschaft). Только слову «условия» здесь необходимо придать очень широкий смысл. Под ними следует понимать не только условия, необходимые для простого физического выживания, но и все то, без чего существование кажется нам лишенным всякой ценности. Честь не является необходимым условием для жизни, и все же какой честный человек, какой народ согласились бы жить без чести? Право, следовательно, зависит одновременно от объективных и от субъективных причин. Оно относится не только к физической среде, климату, численности населения и т.д., но также к вкусам, идеям, культуре большинства нации. Вот почему оно изменчиво, и почему то, что предписывается в одном месте, запрещается в другом. Паскаль был совершенно прав: «Истина по эту сторону Пиренеев, заблуждение – по ту». Однако истина здесь ни при чем, и все эти колебания не могут ее скомпрометировать. Ибо, повторим еще раз, право не является ни истинным, ни ложным; оно либо приспособлено, либо не приспособлено к той цели, которая составляет смысл его существования.

Но, скажут нам, законы о гербовом сборе, о таможне, о монете и т.д. составляют часть права; следует ли видеть в них необходимые условия социальной жизни? Возражение смешивает цель и средство. Чтобы жить, необходимо есть, но нет необходимости есть то или иное конкретное блюдо. Точно так же, чтобы государство могло выполнять свои функции, ему необходимо получать необходимые ресурсы; но нет необходимости собирать их тем или иным конкретным способом – посредством налога на табак, алкоголь или гербового сбора. Все эти частные меры обладают, конечно, юридическим характером, но характером заимствованным. Чтобы заметить это, нужно рассматривать их не сами по себе, а в связи с той целью, которую они осуществляют.

Однако не все условия существования общества обязательно порождают правовые предписания. Если действие, требуемое социальным интересом, достаточно согласуется с личным интересом, так что выполнение его можно предоставить одному лишь эгоизму, право не вмешивается. Так, обычно у нас нет нужды в принуждении к сохранению собственной жизни, продолжению рода, труду, обмену продуктами нашего труда. Но может случиться так, что в виде исключения естественные наклонности не выполняют своей роли: тогда возникают самоубийства, целибат, нищенство, забастовки, монополизация и т.д. Поскольку общество страдает от всех этих зол, оно предохраняет себя от них и борется с ними с помощью закона. Оно, пусть и в виде исключения, компенсирует отсутствующий внутренний импульс внешним механическим давлением. Иеринг приходит таким образом к различению трех родов условий, необходимых для существования обществ: одни лежат вне права (die ausser-rechtlichen Bedingungen), другие зависят от него частично, но случайно (die gemischt rechtlichen), третьи, наконец, могут быть осуществлены только им (die rechtlichen).

Но не следует думать, что в этой сфере, где общество обычно не вмешивается, индивид осуществляет права, которые проистекают из его природы и принадлежат собственно ему. Право – это рука общества, тяготеющая над индивидом, и там, где она перестает чувствоваться, права больше нет. «Нет ни одного права, даже самого частного, о котором я мог бы сказать: оно принадлежит исключительно мне, и я в нем господин и хозяин. Все права, которыми я обладаю, уступлены мне обществом, и оно может, если это необходимо, ограничить и сузить их. Мои дети принадлежат мне лишь на определенных условиях; мое состояние принадлежит мне лишь с определенными оговорками. Если я безумно растрачиваю его, закон вмешивается и лишает меня управления им». Если и существует право, которое кажется установленным исключительно в интересах индивида, то это право собственности, и именно этому действительно учат в школах. Иеринг без труда показывает, насколько эта теория не согласуется с фактами. Разве право приращения, реквизиции, экспроприации, разве обременения, налагаемые на меня иногда без моего согласия, не являются столькими же нарушениями этого так называемого неприкосновенного права? С каждым днем это вмешательство права в сферу частных интересов становится все более значительным. Этому удивляются и на это жалуются, кричат о злоупотреблении регламентацией и о государственном социализме; но дело в том, что факты судят на основании априорного принципа и абстрактного идеала, который не может приспособиться к реальности. Высшие животные обладают более сложной нервной системой, чем низшие; точно так же по мере того, как общества растут и усложняются, условия их существования становятся более многочисленными и сложными, и именно поэтому наши кодексы разрастаются на глазах. Как много вещей, казавшихся когда-то роскошью, сегодня стали необходимыми и навязываются обществом его членам: таков пример военной службы и начального образования. Автору даже кажется, что круг строго индивидуальной жизни постоянно сужается и что древнее римское право относилось к личной независимости с гораздо большим уважением, нежели наше. В такой форме это утверждение, правда, совершенно ошибочно. По мере прогресса человеческая личность все более обособляется от физической или социальной среды, которая ее окружает, и обретает самосознание: свобода, которой она пользуется, возрастает одновременно с ее социальными обязанностями. Здесь мы имеем дело с темным явлением, противоречивым по видимости и, насколько нам известно, еще не получившим объяснения. Социальный прогресс имеет две стороны, которые, кажется, исключают друг друга: поэтому чаще всего видят лишь одну из них. Тем не менее несомненно, что деятельность государства распространяется все дальше и дальше, и невозможно установить для нее раз и навсегда какую-то окончательную границу.