Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 4)

Именно в своей работе «Строение и жизнь социального тела» (Bau und Leben des socialen Körpers) Шеффле изложил общие принципы этики14. Автор стремится прежде всего определить право и мораль и показать, как они различаются и дополняют друг друга. Собственно говоря, определяемое им действие является нравственным только в том случае, если оно проистекает из внутреннего импульса. Это спонтанное движение сознания, свободный порыв воли (Die Selbstbestimmung des Willens von innen heraus), причем малейшее внешнее давление немедленно лишает его всякой ценности. Право же, напротив, состоит во внешнем акте, определяемом столь же внешней волей. Нравственность соответствует у живых существ той спонтанной энергии, с которой каждая клетка, каждая ткань, каждый орган выполняет свою функцию и способствует коллективному здоровью организма. Право соответствовало бы скорее действиям и реакциям различных органических единиц друг на друга, движениям, которые их координируют и обеспечивают их гармонию. Но разве это не значит чрезвычайно сужать мораль, сводя ее исключительно к свободным расположениям воли? С другой стороны, весьма сомнительно, что предписания морали свободны от всякого принуждения; в ней оно лишь менее открыто и менее насильственно.

Но не стоит придавать слишком большого значения этим определениям; они могли быть лишь общими и приблизительными, поскольку автор не предполагал создавать этику. Что более важно, так это то, что Шеффле отчетливо признает эмпирический и органический характер морали и права. Мораль не является системой абстрактных правил, которые человек находит записанными в своем сознании или которые моралист выводит в тиши своего кабинета. Это социальная функция или, скорее, система функций, которая сформировалась и консолидировалась постепенно под давлением коллективных потребностей. Любви вообще, абстрактной склонности к бескорыстию не существует. То, что существует реально, – это любовь в браке и в семье, свободная преданность дружбе, муниципальный дух, патриотизм, любовь к человечеству; и все эти чувства являются продуктами истории. Именно эти конкретные факты составляют материю морали. Моралист, следовательно, не может ни изобрести их, ни построить; но он должен наблюдать их там, где они существуют, а затем искать в обществе их причины и условия. Без сомнения, чувство идеала, та потребность, которая побуждает человека не довольствоваться ничем относительным и искать абсолют, которого он не может достичь, вмешивается в эволюцию нравственных идей, но она их не создает. Она их, напротив, предполагает и может лишь придать им новую форму.

Но если Шеффле согласен с катедер-социалистами в том, чтобы делать из морали и права функции социального организма, он не признает за ними той чрезмерной пластичности, которую приписывает им Вагнер. Законы морали – это естественные законы, которые выводятся из природы людей и обществ; они являются продуктами той эволюции, которая свойственна человеческим обществам и ход которой нельзя произвольно изменить. Для Вагнера и Шмоллера общество оставалось, по крайней мере частично, машиной, которую движут извне; у Шеффле же оно становится действительно живым существом, которое движется изнутри. Законодатель не изобретает законы, он может лишь констатировать их и формулировать с ясностью15. Они создаются день за днем в наших повседневных отношениях по мере того, как мы чувствуем в них потребность; они выражают условия нашей взаимной адаптации. Но эти условия не могут быть ни предвидены, ни вычислены a priori; их можно лишь наблюдать, когда установилось равновесие, и фиксировать с возможно большей точностью. Они являются, следовательно, общим делом общества; законодатель не играет в их формировании той непомерной роли, которую ему порой приписывали катедер-социалисты, и его значение уменьшается по мере того, как возрастает значение общества. Поэтому Шеффле говорит об опасностях законодательного влияния и о преимуществах индивидуальной инициативы в выражениях, которые мог бы использовать последователь Бастиа. Когда же мы видим, как некоторые экономисты упрекают его в авторитарной тенденции, мы начинаем опасаться, что они читали его книги весьма поверхностно. Шеффле полагает, правда, вопреки ортодоксальным экономистам и некоторым моралистам, что нравственные и экономические законы претерпевают в ходе истории не легкие изменения, но глубокие трансформации. Только он считает, что эти трансформации происходят от внутренних причин, а не от внешнего и механического импульса.

Тем не менее было бы преувеличением утверждать, что Шеффле видит между фактами нравственной жизни и другими явлениями природы лишь различия в степени, и его эволюционизм гораздо более умерен. То, что, по его мнению, радикально отличает нравственные и социальные явления от всех других, – это то, что они являются сознательными и обдуманными. Тем самым Шеффле приходит к тому, чтобы отводить размышлению чрезмерную роль в формировании человеческих обществ и в генезисе нравственных идей. Все великие институты морали, говорит наш автор, были вызваны к жизни сознанием тех целей, которым они должны служить. Это сознательное представление целей является характеристикой социальной организации в целом. Довольно трудно примирить эту теорию с предыдущей; ведь размышление производит произведения искусства, а не природы. Оно является душой искусственных машин, которые мы строим, а не живых органимов. Если социальные цели могут охватываться с такой уверенностью, они могут быть предвидены, подчинены расчету и комбинациям логики. С этого момента индивидуальная инициатива перестает быть столь необходимой. Наконец, нет ничего более гибкого, чем ясные идеи; они без труда приспособляются к малейшим изменениям и развиваются порой с чрезвычайной быстростью. Если общество есть организм ясных идей, оно наделено пугающей податливостью, весьма способной соблазнить деятельность законодателя. Противоречие неоспоримо, и оно проявляется, впрочем, в самом выражении. Так, Шеффле неоднократно называет общество продуктом искусства (ein Product der Kunst) и признает действительно естественной лишь одну социальную группу – семью, поскольку она обязана своим происхождением физиологическому факту. Вероятно, это противоречие имеет своей причиной нынешнее состояние немецкой психологии. В самом деле, все психологи Германии делают психическую жизнь чем-то совершенно обособленным в мире. Все они более или менее эксплицитно признают перерыв в непрерывности на шкале существ, и слово Natur означает для них природу за вычетом человека16. Человеческое царство подчинялось бы совершенно особым законам. Вот откуда, без сомнения, проистекает тот интеллектуализм, от которого немецкой морали и социологии не без труда удается освободиться.

В резюме результаты этого движения могут быть сформулированы следующим образом. С некоторых пор мы присутствуем при подлинном расчленении прежней философии. Психология уже завоевала свою независимость; то, что вывело ее за пределы круга философских наук, – это ее сродство с биологическими науками. Без сомнения, придет день, когда она станет совершенно автономной; но пока она бесконечно выиграла от того, что почувствовала себя в контакте с физиологией. Мораль в Германии сейчас переживает тот же кризис; все более она перестает вращаться вокруг метафизики и общей философии, притягиваемая в сферу действия социальных наук; именно через последние она освободится. Вот почему именно экономисты были инициаторами этой трансформации17.

II | Юристы. Иеринг

Если мораль является социальной функцией, она связана не только с экономическими фактами, но и со всеми социальными фактами, из которых она выводится и которые составляют ее содержание. Эта часть этики, которую называют философией права, должна, следовательно, искать свой материал в позитивном праве. Правда, в Германии, в отличие от того, что происходит у нас, философия права никогда не была монополией одних лишь философов; юристы занимались ею даже в лучший период естественного права (Naturrecht), и благодаря этому они рано придали ей несколько более позитивный характер. Однако, поскольку идеальное право и реальное право считались имеющими разное происхождение – так как первое представляло собой логическое следствие трансцендентного предназначения человека, тогда как второе создавалось для нужд практической жизни, – подобное сближение было весьма искусственным и не могло быть по-настоящему плодотворным. Движение, истоки которого мы только что наметили, должно было естественным образом усилить эту тенденцию и конкретизировать ее, дав ей разумное основание.

Философия права, которая ранее лишь соприкасалась с юридической наукой, должна была все более проникаться ею. Именно это и произошло. В 1878 году Еллинек, профессор юридического факультета в Вене, опубликовал труд, само название которого указывает на его направленность: «Социально-этическое значение права, неправа и наказания»18. Но новую концепцию философии права следует искать прежде всего в двух огромных томах, которые Иеринг, профессор в Геттингене, опубликовал под названием «Цель в праве»19.