Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 3)

Мы не будем входить в детали этих анализов; то, что должно нас более всего интересовать в этом движении, – это не та или иная частная идея, которой оно дало рождение, но то направление, которое оно придает исследованиям морали. До сих пор для всех школ морали, как для утилитаристов, так и для кантианцев, проблема этики состояла главным образом в том, чтобы определить общую форму нравственного поведения, из которой затем дедуцировалась материя. Начинали с установления того, что принципом морали является благо, или долг, или полезность, а затем из этой аксиомы выводили несколько максим, которые составляли практическую или прикладную мораль. Из работ, которые мы только что резюмировали, следует, напротив, что здесь, как и везде, форма не предшествует материи, но выводится из нее и выражает ее. Нельзя построить мораль во всех деталях, чтобы затем навязать ее вещам, но необходимо наблюдать вещи, чтобы вывести из них мораль. Ее нужно схватывать в ее многочисленных отношениях с бесчисленными фактами, по образцу которых она формируется и которые она в свою очередь регулирует. Если отделить ее от них, она, кажется, больше ни на чем не держится и парит в пустоте. Без связи с самим источником жизни она иссушается до такой степени, что превращается лишь в абстрактное понятие, умещающееся целиком в сухой и пустой формуле. Напротив, если оставить ее в связи с той реальностью, частью которой она является, она предстает как живая и сложная функция социального организма. В обществе не может произойти ни одного сколько-нибудь важного факта, который не отозвался бы в ней и не оставил бы на ней своего следа. Экономисты, правда, обратили наше внимание лишь на некоторые из этих фактов, которые их особенно интересовали; но легко обобщить те выводы, к которым они пришли. Если это так, то столь же невозможно радикально отделить мораль от политической экономии, статистики, науки о позитивном праве, как изучать нервную систему в отрыве от других органов и других функций.

Но если мораль до такой степени связана с обществами, она должна разделять их судьбы и меняться вместе с ними. Между тем философия, которая до недавнего времени господствовала в Германии, полагала, что может вывести из природы человека вообще неизменную мораль, годную для всех времен и для всех стран. Это то, что до сих пор называют философией естественного права (Naturrecht). Одной из великих услуг, оказанных немецкими экономистами, было как раз то, что они оспорили эту доктрину и показали с историей в руках, что среди наших прав и наших обязанностей нет ни одного, которое не было бы в свое время непризнанным, и именно справедливо. Утверждают на основании формального рассуждения, что человек создан для абсолютной свободы; однако историк сообщает нам не только то, что рабство является всеобщим фактом в древности, но и то, что оно было полезным и необходимым. Если бы какой-нибудь вождь орды или варварского племени вздумал однажды предоставить своим подданным ту независимость, которой мы пользуемся сегодня, это положило бы конец всякой коллективной жизни. Таким образом, выводя мораль за пределы времени и пространства, ее больше невозможно низвести до фактов. Если бы эти мнимые вечные истины когда-либо были применены к определенным обществам, они повлекли бы за собой их распад. Но каково бы ни было происхождение и конечная цель морали, совершенно очевидно, что она является наукой о жизни; прежде всего ее функция состоит в том, чтобы давать людям возможность жить вместе. Если же она становится источником смерти, она перестает быть собой и превращается в свою противоположность. Словом, фундаментальный порок всей этой доктрины состоит в том, что она опирается на абстракцию. Этот человек вообще, повсюду и всегда идентичный самому себе – лишь логическое понятие, не имеющее объективной ценности. Реальный человек, человек в подлинном смысле слова, эволюционирует вместе с окружающей его средой. Но особенно легко меняются в нас те наклонности, те способности, которые делают нас социальными существами. Именно потому, что они более сложны, они могут и должны изменяться быстрее других. Между тем именно в этой части нашей природы укоренены право и мораль; поэтому неудивительно, что они трансформируются быстрее, чем логический рассудок или эстетические способности.

Если катедер-социалисты признают эволюцию нравственных идей, то потому, что они нуждаются в ней для обоснования тех из своих тезисов, которые им ближе всего к сердцу. В самом деле, исторически то, что привело к схизме между ортодоксальными экономистами и остальными, – это не чисто спекулятивный вопрос об отношениях политической экономии и морали. Ее породила проблема сугубо практического интереса. Речь шла о том, чтобы узнать, может ли экономическая организация быть преобразована рукой человека. Известно, что для манчестерской школы экономические законы не менее естественны, чем законы тяготения и электричества, и, следовательно, неизменны: их можно комбинировать, использовать, но не изменять и не отменять. Немецкий ум никогда не мог примириться с этим экономическим фатализмом. С одной стороны, немцам казалось, что это значит слишком поспешно признать невозможными столь желательные изменения. С другой – они доказали с помощью истории, что эти мнимые естественные законы удивительным образом менялись со временем. Но тогда необходимо было обнаружить в экономических явлениях элементы достаточно гибкие, чтобы допускать подобные изменения. Если они действительно происходят лишь от материальных причин, таких как число жителей, соотношение спроса и предложения и т.д., они вряд ли оставляют место для случайности. Но все меняется, если они одновременно содержат нравственные элементы; последние, будучи более пластичными, легче поддаются трансформации.

Если бы экономисты не утверждали ничего более, их доктрина была бы неопровержимой. К сожалению, увлеченные практическими заботами, они вывели из этих истин следствия, не имеющие ничего научного. Из того, что нравственные явления более подвижны, чем другие, они заключили, что законодатель может трансформировать их по своему усмотрению. Поскольку они берут начало не в природе материальных вещей, но в сознании человека, в них увидели искусственные комбинации, которые человеческая воля может разрушать или воссоздавать так же, как она их создала. «Социальная экономия, – говорит Вагнер, – образует организм, но она не является поэтому природным продуктом. Она, конечно, является природным продуктом с определенной точки зрения, как и сам народ. Как и он, она обязана в определенном отношении своим существованием, своей продолжительностью и своим развитием естественным наклонностям человека, таким как инстинкт самосохранения и половой инстинкт… Но она в то же время является созданием сознательной деятельности человечества, искусственным продуктом (ein Gebilde bewusster menschlicher That, ein Kunstproduct). Именно человеческая воля, направленная к определенной цели и реализующаяся по заранее составленному плану, дала социальной экономии ее намеренно определенную форму»12. Однако для современной психологии психологические, нравственные и социальные факты, какими бы высокими и сложными они ни были, являются природными явлениями в той же мере, что и все остальные. Нравственные законы, социальное царство отличаются от других царств природы лишь оттенками и различиями в степени. Без сомнения, изменения в них происходят легче, потому что их материя более эластична, но они не производятся магическим образом по воле законодателя и могут быть результатом лишь комбинации естественных законов. В любом случае почти невозможно подготовить их методически и с размышлением; и это еще одна психологическая истина, которую наши экономисты, по-видимому, игнорируют. Социальные факты почти всегда слишком сложны, чтобы их целостность могла быть охвачена человеческим разумом, каким бы обширным он ни был. Кроме того, большинство нравственных и социальных институтов обязаны своим существованием не рассуждению и расчету, но скрытым причинам, подсознательным чувствам, мотивам, не имеющим отношения к производимым ими эффектам, которые они, следовательно, не могут объяснить. Наконец, как катедер-социалисты не замечают, что они перенимают у Руссо, с которым борются, одну из самых дорогих им теорий? Ведь они тоже приходят к тому, чтобы видеть в высших функциях общества лишь искусственные приспособления, не связанные с природой вещей. Отсюда проистекает эта преувеличенная вера в законодательную деятельность, это пристрастие к авторитарным средствам, которые им часто ставили в упрек и которые дискредитировали их доктрины в глазах многих мыслящих людей.

Шеффле – первый, кто выделил нравственные следствия этого экономического движения, освободив их, по крайней мере в значительной части, от той серьезной ошибки, на которую мы только что указали. Это не значит, что Шеффле является катедер-социалистом; он отделяет себя от Вагнера так же, как и от Маркса, и он не является, что бы ни говорили во Франции, ни коллективистом, ни государственным социалистом. Он не принадлежит ни к какой школе, и его доктрина имеет собственный облик, не позволяющий смешивать ее ни с какой другой. Тем не менее неоспоримо, что новая экономическая школа Германии оказала глубокое влияние на развитие его мысли, и его вполне можно связать с ней, при условии, что мы будем тщательно их различать13.