Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 41)

Но существуют отношения от лица к лицу, которые, не будучи вещными, тем не менее столь же отрицательны, как и предшествующие, и выражают солидарность той же природы.

Во-первых, это те, которые вызываются осуществлением вещных прав в собственном смысле слова. Неизбежно, действительно, что функционирование последних сталкивает порой самих владельцев этих прав. Например, когда одна вещь соединяется с другой, собственник той, которая признается главной, становится тем самым собственником второй; только «он должен выплатить другому стоимость присоединенной вещи» (ст. 566). Это обязательство, очевидно, является личным. Точно так же любой собственник общей стены, желающий ее надстроить, обязан выплатить сособственнику компенсацию за нагрузку (ст. 658). Легатарий по частному завещательному отказу обязан обратиться к универсальному наследнику, дабы получить выдачу завещанной вещи, хотя он имеет право на нее с момента смерти завещателя (ст. 1014). Но солидарность, выражаемая этими отношениями, не отличается от той, о которой мы только что говорили: они устанавливаются, действительно, лишь для того, чтобы возместить или предотвратить ущерб. Если бы владелец каждого вещного права мог всегда осуществлять его, никогда не выходя за его пределы, когда каждый остается у себя, не было бы места никакому юридическому общению. Но на деле постоянно случается так, что эти различные права настолько переплетены друг с другом, что невозможно реализовать одно из них, не посягая на те, которые его ограничивают. Здесь вещь, на которую у меня есть право, находится в руках другого; это происходит в случае завещательного отказа. В другом месте я не могу пользоваться моим правом, не вредя праву другого; это случай некоторых сервитутов. Отношения, следовательно, необходимы, дабы возместить ущерб, если он нанесен, или предотвратить его; но в них нет ничего положительного. Они не ведут к содействию лиц, которых они сталкивают; они не предполагают никакого сотрудничества; но они просто восстанавливают или сохраняют в новых возникших условиях ту отрицательную солидарность, функционирование которой было нарушено обстоятельствами. Далеко не объединяя, они имеют место лишь для того, чтобы лучше разделить то, что соединилось силой вещей, чтобы восстановить нарушенные границы и вернуть каждого в его собственную сферу. Они настолько тождественны отношениям вещи с лицом, что составители Кодекса не отвели им отдельного места, но трактовали их одновременно с вещными правами.

Наконец, обязательства, возникающие из деликта и квазиделикта, имеют точно такой же характер159. Действительно, они обязывают каждого возместить ущерб, причиненный по его вине законным интересам другого. Они, следовательно, являются личными, но солидарность, которой они соответствуют, очевидно, полностью отрицательна, поскольку они состоят не в том, чтобы содействовать, а в том, чтобы не вредить. Связь, нарушение которой они санкционируют, полностью внешняя. Все различие между этими отношениями и предшествующими состоит в том, что в одном случае нарушение происходит из ошибки, а в другом – из определенных и предусмотренных законом обстоятельств. Но нарушенный порядок один и тот же; он вытекает не из содействия, а из простого воздержания160. Впрочем, права, нарушение которых дает жизнь этим обязательствам, сами являются вещными; ибо я – собственник моего тела, моего здоровья, моей чести, моей репутации в том же качестве и тем же образом, что и подчиненных мне материальных вещей.

В резюме, правила, относящиеся к вещным правам и к личным отношениям, устанавливающимся по их поводу, образуют определенную систему, функция которой состоит не в том, чтобы связывать друг с другом различные части общества, а, напротив, в том, чтобы выводить их за пределы друг друга, четко обозначать разделяющие их барьеры. Они не соответствуют, следовательно, положительной социальной связи; само выражение «отрицательная солидарность», которым мы воспользовались, не является совершенно точным. Это не истинная солидарность, имеющая собственное существование и особую природу, а скорее отрицательная сторона любого вида солидарности. Первое условие для того, чтобы целое было связным, состоит в том, чтобы составляющие его части не сталкивались в диссонирующих движениях. Но это внешнее согласие не составляет сплоченности; напротив, оно ее предполагает. Отрицательная солидарность возможна лишь там, где существует другая, положительной природы, результатом и условием которой она одновременно является.

Действительно, права индивидов как на самих себя, так и на вещи могут определяться лишь благодаря компромиссам и взаимным уступкам; ибо все, что предоставляется одним, неизбежно отнимается у других. Иногда говорили, что можно вывести нормальный масштаб развития индивида либо из концепта человеческой личности (Кант), либо из понятия индивидуального организма (Спенсер). Это возможно, хотя строгость этих рассуждений весьма спорна. В любом случае несомненно то, что в исторической действительности нравственный порядок основывался вовсе не на этих абстрактных соображениях. На деле, дабы человек признал права другого не только логически, но и в жизненной практике, необходимо было, чтобы он согласился ограничить свои собственные, и, следовательно, это взаимное ограничение могло совершиться лишь в духе согласия и единения. Если же предположить множество индивидов без предварительных связей между ними, какая причина могла бы побудить их к этим взаимным жертвам? Потребность жить в мире? Но мир сам по себе не является вещью более желательной, нежели война. Последняя имеет свои тяготы и свои выгоды. Разве не существовало народов, разве не существует во все времена индивидов, для которых она является страстью? Инстинкты, которым она отвечает, не менее сильны, чем те, которые удовлетворяет мир. Без сомнения, утомление может на время положить конец враждебным действиям, но это простое перемирие не может быть более прочным, чем временная усталость, его определившая. Это тем более относится к исходам, обусловленным одним лишь торжеством силы; они столь же временны и непрочны, как и договоры, завершающие международные войны. Люди испытывают потребность в мире лишь в той мере, в какой они уже объединены какой-либо связью общежительности. В этом случае, действительно, чувства, склоняющие их друг к другу, естественным образом умеряют порывы эгоизма, и, с другой стороны, охватывающее их общество, способное жить лишь при условии, если оно не будет ежеминутно сотрясаться конфликтами, давит на них всем своим весом, дабы обязать их к необходимым уступкам. Правда, иногда видят, как независимые общества договариваются об определении своих соответствующих прав на вещи, то есть на свои территории. Но именно крайняя нестабильность этих отношений служит лучшим доказательством того, что отрицательная солидарность не может довлеть сама себе. Если сегодня между культурными народами она кажется более прочной, если та часть международного права, которая регулирует то, что можно было бы назвать вещными правами европейских обществ, обладает, быть может, большим авторитетом, нежели прежде, то это потому, что различные нации Европы также гораздо менее независимы друг от друга; потому, что в некоторых отношениях они все входят в состав одного и того же общества, еще некогерентного, правда, но все более обретающего самосознание. То, что называют европейским равновесием, есть начало организации этого общества.

Принято тщательно отличать справедливость от милосердия, то есть простое уважение к правам другого от любого действия, выходящего за рамки этой чисто отрицательной добродетели. В этих двух видах практик видят словно два независимых пласта морали: справедливость сама по себе составляла бы ее фундаментальные основы; милосердие было бы ее увенчанием. Различие настолько радикально, что, по мнению сторонников определенной морали, одна лишь справедливость необходима для нормального функционирования общественной жизни; бескорыстие же было бы едва ли не частной добродетелью, к осуществлению которой прекрасно стремиться индивиду, но без которой общество вполне может обойтись. Многие даже не без беспокойства видят его вмешательство в общественную жизнь. Из предшествующего видно, насколько эта концепция не согласуется с фактами. В действительности, дабы люди признавали и взаимно гарантировали друг другу права, необходимо сначала, чтобы они любили друг друга, чтобы по какой-либо причине они дорожили друг другом и тем самым обществом, членами которого они являются. Справедливость полна милосердия, или, возвращаясь к нашим выражениям, отрицательная солидарность – лишь дериват другой солидарности, положительной природы: это отражение в сфере вещных прав социальных чувств, происходящих из другого источника. Она не имеет, следовательно, ничего специфического, но является необходимым сопровождением любого вида солидарности. Она с необходимостью встречается повсюду, где люди ведут общую жизнь, независимо от того, вытекает ли она из разделения общественного труда или из притяжения подобного к подобному.

III