Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 43)

В резюме, отношения, регулируемые кооперативным правом с восстановительными санкциями, и выражаемая ими солидарность вытекают из разделения общественного труда. Понятно, впрочем, почему вообще кооперативные отношения не предполагают иных санкций. Действительно, специальным задачам свойственно по самой своей природе ускользать от действия коллективного сознания; ибо для того, чтобы вещь была объектом общих чувств, первым условием является то, чтобы она была общей, то есть была представлена во всех сознаниях и чтобы все могли ее воображать с одной и той же точки зрения. Без сомнения, пока функции сохраняют известную общность, каждый может иметь о них некоторое представление; но чем более они специализируются, тем более сужается число тех, кто имеет сознание о каждой из них; тем более, как следствие, они выходят за рамки общего сознания. Определяющие их правила не могут, следовательно, обладать этой высшей силой, этим трансцендентным авторитетом, который, когда его оскорбляют, требует искупления. От мнения, конечно, исходит и их авторитет, точно так же как и авторитет уголовных правил, но от мнения, локализованного в ограниченных областях общества.

Кроме того, даже в специальных кругах, где они применяются и где, следовательно, они представлены в умах, они не соответствуют очень живым чувствам, ни даже чаще всего никакому эмоциональному состоянию. Действительно, поскольку они фиксируют способ, каким различные функции должны взаимодействовать в разнообразных комбинациях обстоятельств, которые могут представиться, объекты, к которым они относятся, не всегда присутствуют в сознании. Не всегда приходится управлять опекой, попечительством167, осуществлять свои права кредитора или покупателя и т.д., и тем более осуществлять их в тех или иных условиях. Между тем состояния сознания сильны лишь в той мере, в какой они постоянны. Нарушение этих правил, следовательно, не задевает в их жизненных частях ни общую душу общества, ни даже, по меньшей мере в общем, душу этих специальных групп, и, как следствие, может вызывать лишь очень умеренную реакцию. Все, что нам необходимо, – это чтобы функции содействовали регулярным образом; если, следовательно, эта регулярность нарушена, нам достаточно, чтобы она была восстановлена. Это не значит, безусловно, что развитие разделения труда не может отзываться в уголовном праве. Существуют, мы это уже знаем, административные и правительственные функции, некоторые отношения которых регулируются репрессивным правом из-за особого характера, которым отмечен орган общего сознания и все, что к нему относится. В других случаях узы солидарности, еще связывающие некоторые социальные функции, могут быть таковы, что из их нарушения вытекают последствия достаточно общие, дабы вызвать карательную реакцию. Но по указанной нами причине эти рикошеты исключительны.

В конечном счете, это право играет в обществе роль, аналогичную роли нервной системы в организме. Последняя, действительно, имеет задачей регулировать различные функции тела, дабы заставлять их взаимодействовать гармоничным образом; она выражает таким образом совершенно естественным образом то состояние концентрации, которого достиг организм вследствие физиологического разделения труда. Поэтому на различных ступенях животной шкалы можно измерять степень этой концентрации по развитию нервной системы. Это значит, что можно равным образом измерять степень концентрации, которой достигло общество вследствие разделения общественного труда, по развитию восстановительного кооперативного права. Можно предвидеть все те услуги, которые окажет нам этот критерий.

IV

Поскольку отрицательная солидарность сама по себе не производит никакой интеграции, и поскольку, впрочем, она не имеет в себе ничего специфического, мы признаем лишь два рода положительной солидарности, которые различаются следующими признаками:

Первая связывает непосредственно индивида с обществом без всяких посредников. Во второй он зависит от общества, потому что он зависит от составляющих его частей.

Общество предстает под разным углом зрения в обоих случаях. В первом то, что называют этим именем, есть более или менее организованная совокупность верований и чувств, общих всем членам группы: это коллективный тип. Напротив, общество, с которым мы солидарны во втором случае, есть система различных и специальных функций, объединяемых определенными отношениями. Эти два общества, впрочем, составляют одно целое. Это две стороны одной и той же реальности, но которые тем не менее требуют разграничения.

Из этого второго различия вытекает другое, которое послужит нам для характеристики и наименования двух видов солидарности.

Первая может быть сильной лишь в той мере, в какой общие всем членам общества идеи и тенденции превосходят по числу и интенсивности те, которые принадлежат лично каждому из них. Она тем более энергична, чем значительнее этот избыток. Между тем то, что составляет нашу личность, – это то, что у каждого из нас есть собственного и характерного, то, что отличает его от других. Эта солидарность не может, следовательно, возрастать иначе как в обратном отношении к личности. В каждом из наших сознаний существуют, как мы сказали, два сознания: одно, которое у нас обще с нашей группой в целом, которое, следовательно, есть не мы сами, а общество, живущее и действующее в нас; другое, которое, напротив, представляет лишь нас в том, что в нас есть личного и отличного, то, что делает из нас индивида168. Солидарность, вытекающая из сходств, достигает своего максимума, когда коллективное сознание в точности покрывает все наше сознание и совпадает с ним во всех точках; но в этот момент наша индивидуальность равна нулю. Она может возникнуть лишь в том случае, если сообщество занимает меньше места в нас. Здесь мы имеем дело с двумя противоположными силами – центростремительной и центробежной, которые не могут возрастать одновременно. Мы не можем развиваться одновременно в двух столь противоположных направлениях. Если у нас есть сильная склонность думать и действовать самостоятельно, мы не можем быть сильно склонны думать и действовать как другие. Если идеал состоит в том, чтобы создать себе собственную личность, он не может заключаться в том, чтобы походить на всех. Более того, в момент, когда эта солидарность осуществляет свое действие, наша личность исчезает, можно сказать, по определению; ибо мы более не мы сами, а коллективное существо.

Социальные молекулы, которые были бы когерентны лишь этим единственным образом, не могли бы, следовательно, двигаться совместно иначе как в той мере, в какой они лишены собственных движений, подобно молекулам неорганических тел. Вот почему мы предлагаем называть этот вид солидарности механической. Это слово не означает, что она производится механическими средствами и искусственно. Мы называем ее так лишь по аналогии с когезией, объединяющей между собой элементы грубых тел, в противоположность той, которая создает единство живых тел. Что окончательно оправдывает это наименование, это то, что связь, объединяющая таким образом индивида с обществом, совершенно аналогична той, которая связывает вещь с лицом. Индивидуальное сознание, рассматриваемое под этим углом зрения, есть простая зависимость коллективного типа и следует всем его движениям, подобно тому как обладаемая вещь следует за теми движениями, которые ей сообщает ее собственник. В обществах, где эта солидарность очень развита, индивид не принадлежит себе, мы увидим это далее; это буквально вещь, которой располагает общество. Поэтому в этих же социальных типах личные права еще не отличаются от вещных прав.

Совершенно иначе обстоит дело с солидарностью, производимой разделением труда. В то время как предшествующая предполагает, что индивиды сходны, эта предполагает, что они отличаются друг от друга. Первая возможна лишь в той мере, в какой индивидуальная личность поглощена коллективной личностью; вторая возможна лишь в том случае, если у каждого есть своя собственная сфера действия, следовательно, личность. Необходимо, следовательно, чтобы коллективное сознание оставляло открытой часть индивидуального сознания, дабы в ней устанавливались те специальные функции, которые оно не может регламентировать; и чем шире эта область, тем сильнее сплоченность, вытекающая из этой солидарности. Действительно, с одной стороны, каждый тем более тесно зависит от общества, чем более разделен труд, и, с другой стороны, деятельность каждого тем более личная, чем более она специализирована. Без сомнения, какой бы ограниченной она ни была, она никогда не является полностью оригинальной; даже при осуществлении нашей профессии мы сообразуемся с обычаями, с практиками, которые у нас общи со всей нашей корпорацией. Но даже в этом случае иго, которое мы несем, совсем иного рода, нежели когда все общество целиком давит на нас, и оно оставляет гораздо больше места для свободной игры нашей инициативы. Здесь, следовательно, индивидуальность целого возрастает одновременно с индивидуальностью частей; общество становится более способным двигаться совместно, в то же время как каждый из его элементов имеет больше собственных движений. Эта солидарность похожа на ту, которую наблюдают у высших животных. Каждый орган, действительно, имеет в них свое особое лицо, свою автономию, и тем не менее единство организма тем сильнее, чем более выражена эта индивидуация частей. В силу этой аналогии мы предлагаем называть органической солидарность, обусловленную разделением труда.