Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 40)

Но хотя эти правила более или менее лежат вне коллективного сознания, они интересуют не только частных лиц. Если бы это было так, восстановительное право не имело бы ничего общего с общественной солидарностью, ибо регулируемые им отношения связывали бы индивидов друг с другом, не привязывая их к обществу. Это были бы простые события частной жизни, каковыми являются, например, дружеские отношения. Но общество далеко не отсутствует в этой сфере юридической жизни. Правда, обычно оно не вмешивается само по себе и по собственному побуждению; необходимо, чтобы его призвали заинтересованные стороны. Но будучи вызванным, его вмешательство тем не менее представляет собой существенную пружину механизма, поскольку оно одно заставляет его функционировать. Именно оно формулирует право через посредство своих представителей.

Утверждали, однако, что эта роль не имеет в себе ничего собственно социального, но сводится к роли примирителя частных интересов; что, следовательно, любой частный человек мог бы ее выполнять, и что если общество берет ее на себя, то исключительно из соображений удобства. Но нет ничего более неточного, чем делать из общества своего рода третейского судью между сторонами. Когда его призывают вмешаться, это делается вовсе не для того, чтобы согласовать индивидуальные интересы; оно не ищет решения, наиболее выгодного для противников, и не предлагает им компромисса; но оно применяет к данному частному случаю, переданному на его рассмотрение, общие и традиционные правила права. Между тем право – вещь социальная в высшей степени, имеющая совершенно иной объект, нежели интерес тяжущихся сторон. Судья, рассматривающий иск о разводе, не озабочен выяснением того, действительно ли этот развод желателен для супругов, но тем, подходят ли приводимые причины под одну из категорий, предусмотренных законом.

Но чтобы хорошо оценить важность социального действия, необходимо наблюдать его не только в момент применения санкции, когда восстанавливается нарушенное отношение, но и тогда, когда оно устанавливается.

Оно, действительно, необходимо как для установления, так и для изменения множества юридических отношений, регулируемых этим правом, для создания и изменения которых одного лишь согласия заинтересованных сторон недостаточно. Таковы, в частности, отношения, касающиеся состояния лиц. Хотя брак является контрактом, супруги не могут ни заключить его, ни расторгнуть по своему усмотрению. То же самое относится ко всем другим семейным отношениям и тем более ко всем тем, которые регулируются административным правом. Правда, собственно договорные обязательства могут создаваться и прекращаться одним лишь соглашением воль. Но не следует забывать, что если договор и обладает силой связывать, то эту силу сообщает ему общество. Предположим, что оно не санкционирует принятые обязательства; последние превращаются в простые обещания, обладающие лишь нравственным авторитетом156. Любой договор предполагает, следовательно, что за договаривающимися сторонами стоит общество, готовое вмешаться, дабы заставить уважать принятые обязательства; поэтому оно сообщает эту обязательную силу лишь тем договорам, которые сами по себе имеют социальную ценность, то есть соответствуют нормам права. Мы увидим даже, что иногда его вмешательство является еще более положительным. Оно, следовательно, присутствует во всех отношениях, определяемых восстановительным правом, даже в тех, которые кажутся вполне частными, и его присутствие, пусть и не чувствуемое в нормальном состоянии, тем не менее существенно157.

Поскольку правила с восстановительной санкцией чужды общему сознанию, определяемые ими отношения не относятся к тем, которые затрагивают без разбора всех; то есть они устанавливаются непосредственно не между индивидом и обществом, а между ограниченными и специальными частями общества, которые они связывают между собой. Но, с другой стороны, поскольку общество в них присутствует, оно неизбежно более или менее непосредственно в них заинтересовано, чувствует их рикошеты. Тогда, в зависимости от живости, с которой оно их чувствует, оно вмешивается более или менее близко и более или менее активно через посредство специальных органов, призванных его представлять. Эти отношения, следовательно, глубоко отличны от тех, которые регулируются репрессивным правом, ибо последние связывают непосредственно и без посредников частное сознание с коллективным сознанием, то есть индивида с обществом.

Но эти отношения могут принимать две очень разные формы: иногда они отрицательны и сводятся к простому воздержанию; иногда они положительны, или кооперативны. Двум классам правил, определяющих те и другие, соответствуют два вида социальной солидарности, которые необходимо различать.

II

Отрицательное отношение, которое может служить типом для других, – это то, которое связывает вещь с лицом.

Вещи, действительно, входят в состав общества точно так же, как и лица, и играют в нем специфическую роль; поэтому необходимо, чтобы их отношения с социальным организмом были определены. Можно, следовательно, сказать, что существует солидарность вещей, природа которой достаточно специфична, дабы выражаться вовне через юридические последствия особого характера.

Юристы, действительно, различают два рода прав: одни они называют вещными, другие – личными. Право собственности, ипотека относятся к первому роду, право требования – ко второму. Вещные права характеризуются тем, что они одни дают право предпочтения и право преследования. В этом случае мое право на вещь исключает любое другое, которое могло бы установиться после моего. Если, например, имущество было последовательно заложено двум кредиторам, вторая ипотека ни в чем не может ограничить права первой. С другой стороны, если мой должник отчуждает вещь, на которую у меня есть право ипотеки, последнее ни в чем от этого не страдает, но третий приобретатель обязан либо уплатить мне, либо лишиться того, что он приобрел. Между тем, дабы дело обстояло именно так, необходимо, чтобы юридическая связь соединяла непосредственно, и без посредства какого-либо другого лица, эту определенную вещь с моей юридической личностью. Это привилегированное положение является, следовательно, следствием солидарности, свойственной вещам. Напротив, когда право является личным, обязанный передо мной человек может, принимая новые обязательства, дать мне сокредиторов, право которых равно моему, и хотя залогом для меня служит все имущество моего должника, если он его отчуждает, оно выходит из моего залога, выходя из его патримония. Причина в том, что нет особого отношения между этим имуществом и мной, а есть отношение между личностью его собственника и моей собственной личностью158.

Видно, в чем состоит эта вещная солидарность: она связывает непосредственно вещи с лицами, но не лица между собой. В строгом смысле слова можно осуществлять вещное право, считая себя одного на свете, абстрагируясь от других людей. Следовательно, поскольку вещи интегрируются в общество лишь через посредство лиц, солидарность, вытекающая из этой интеграции, полностью отрицательна. Она не ведет к тому, чтобы воли двигались к общим целям, но лишь к тому, чтобы вещи упорядоченно тяготели вокруг воль. Поскольку вещные права очерчены таким образом, они не вступают в конфликты; враждебные действия предотвращаются, но нет активного содействия, нет консенсуса. Предположим это соглашение столь совершенным, насколько возможно; общество, где оно царит – если оно царит одно, – будет похоже на огромную констелляцию, где каждое светило движется по своей орбите, не нарушая движений соседних светил. Подобная солидарность, следовательно, не делает из сближаемых ею элементов целое, способное действовать совместно; она ни в чем не способствует единству социального тела.

Из предшествующего легко определить, какая часть восстановительного права соответствует этой солидарности: это совокупность вещных прав. Из самого данного им определения следует, что право собственности является наиболее совершенным ее типом. Действительно, наиболее полное отношение, которое может существововать между вещью и лицом, – это то, которое ставит первую в полную зависимость от второго. Только это отношение само по себе очень сложно, и различные составляющие его элементы могут становиться объектом стольких же второстепенных вещных прав, каковы узуфрукт, сервитуты, право пользования и проживания. Можно, следовательно, сказать в итоге, что вещные права охватывают право собственности в его различных формах (литературную, художественную, промышленную, движимую, недвижимую собственность) и его различных модальностях, какими их регулирует вторая книга нашего Гражданского кодекса. Вне этой книги наше право признает еще четыре вещных права, но которые являются лишь вспомогательными средствами и возможными субститутами личных прав: это заклад, антихрез, привилегия и ипотека (ст. 2071–2203). Следует добавить сюда все то, что относится к наследному праву, к праву составлять завещание и, следовательно, к отсутствию, поскольку оно создает, когда объявлено, своего рода временное наследование. Действительно, наследство – это вещь или совокупность вещей, на которые наследники и легатарии имеют вещное право, независимо от того, приобретено ли оно ipso facto смертью собственника, или же оно открывается лишь вследствие судебного акта, как это происходит для косвенных наследников и легатариев по частному завещательному отказу. Во всех этих случаях юридическое отношение устанавливается непосредственно не между лицом и лицом, а между лицом и вещью. То же самое относится к завещательному дарению, которое представляет собой лишь осуществление вещного права, имеющегося у собственника на его имущество или, по крайней мере, на его свободную часть.