Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 39)

То же самое относится и к наказанию. Хотя оно и проистекает из чисто механической реакции, из страстных и в значительной степени необдуманных движений, оно тем не менее играет полезную роль. Только роль эта заключается вовсе не там, где ее обычно видят. Оно служит вовсе не для того или лишь весьма второстепенно для того, чтобы исправить виновного или запугать его возможных подражателей; с этой двойной точки зрения его эффективность сомнительна и, во всяком случае, посредственна. Его истинная функция состоит в сохранении целостности социальной сплоченности, путем сохранения всей жизнедеятельности общего сознания. Отрицаемое столь категорически, оно неизбежно утратило бы свою энергию, если бы эмоциональная реакция сообщества не приходила компенсировать эту потерю, и результатом этого явилось бы ослабление социальной солидарности. Необходимо, следовательно, чтобы оно утверждалось с блеском в тот момент, когда ему противоречат, и единственный способ утвердиться для него – выразить единодушное отвращение, которое преступление продолжает внушать, с помощью подлинного акта, который может заключаться лишь в наложении страдания на деятеля. Таким образом, будучи необходимым продуктом причин, его порождающих, это страдание не является бесцельной жестокостью. Это знак, свидетельствующий о том, что коллективные чувства всегда коллективны, что общение умов в одной вере остается неразделенным, и тем самым оно компенсирует то зло, которое преступление причинило обществу. Вот почему правы, когда говорят, что преступник должен страдать в соответствии со своим преступлением, почему теории, отказывающие наказанию в каком-либо искупительном характере, кажутся столь многим умам подрывающими социальный порядок. Дело в том, что в самом деле эти доктрины могли бы применяться лишь в обществе, где общее сознание было бы почти полностью уничтожено. Без этого необходимого удовлетворения то, что называют нравственным сознанием, не могло бы сохраняться. Можно, следовательно, сказать без парадокса, что наказание предназначено главным образом для честных людей; ибо, поскольку оно служит для залечивания ран, нанесенных коллективным чувствам, оно может выполнять эту роль лишь там, где эти чувства существуют и в той мере, в какой они живы. Без сомнения, предотвращая у колеблющихся умов ослабление общего сознания, оно может препятствовать умножению покушений; но этот результат, впрочем полезный, представляет собой лишь частный рикошет. Одним словом, чтобы составить себе точное представление о наказании, необходимо примирить две противоположные теории, которые о нем давались: ту, которая видит в нем искупление, и ту, которая делает из него оружие социальной защиты. Несомненно, в самом деле, что его функция состоит в защите общества, но потому, что оно искупительно; и, с другой стороны, если оно должно быть искупительным, это происходит не потому, что в силу неизвестно какой мистической добродетели страдание выкупает вину, а потому, что оно может производить свой социально полезный эффект лишь при этом единственном условии154.

Из этой главы следует, что существует социальная солидарность, происходящая от того, что определенное число состояний сознания общи всем членам одного и того же общества. Именно ее репрессивное право выражает материально, по крайней мере в том, что в ней есть существенного. Ее доля в общей интеграции общества зависит, очевидно, от большего или меньшего масштаба общественной жизни, который охватывает и регламентирует общее сознание. Чем более многочисленны разнообразные отношения, в которых последнее дает чувствовать свое действие, тем более оно создает связей, привязывающих индивида к группе; тем более, как следствие, социальная сплоченность целиком выводится из этой причины и несет на себе ее печать. Но, с другой стороны, число этих отношений само пропорционально числу репрессивных правил; определяя, какую часть юридического аппарата представляет уголовное право, мы измерим, следовательно, в то же время относительную важность этой солидарности. Правда, действуя таким образом, мы не примем во внимание некоторые элементы коллективного сознания, которые из-за своей меньшей энергии или своей неопределенности остаются чуждыми репрессивному правоу, способствуя тем не менее обеспечению социальной гармонии; это те, которые защищаются чисто диффузными наказаниями. Но то же самое относится и к другим частям права. Нет таких частей права, которые не дополнялись бы нравами, и поскольку нет причин предполагать, что отношение между правом и нравами неодинаково в этих различных сферах, это исключение не рискует изменить результаты нашего сравнения.

Глава III | Солидарность, обусловленная разделением труда, или органическая солидарность

I

Сама природа восстановительной санкции достаточна для того, чтобы показать, что социальная солидарность, которой соответствует это право, совершенно иного рода.

Отличие этой санкции в том, что она не является искупительной, а сводится к простому восстановлению прежнего положения дел (remise en état). Нарушителю права или тому, кто его не признает, не наносится страдание, соразмерное его проступку; его просто присуждают подчиниться закону. Если дела уже совершены, судья восстанавливает их в таком виде, какими они должны были быть. Он формулирует право, а не наказание. Возмещение ущерба (dommages-intérêts) не имеет уголовного характера; это лишь способ вернуться к прошлому, чтобы восстановить его, насколько возможно, в нормальной форме. Тард, правда, полагал обнаружить своего рода гражданское наказание в присуждении к уплате судебных издержек, которые всегда возлагаются на проигравшую сторону155. Но в этом смысле слово имеет лишь метафорическое значение. Чтобы существовало наказание, необходимо, по меньшей мере, наличие некоторой соразмерности между карой и виной, а для этого нужно, чтобы степень тяжести последней была серьезно установлена. Между тем на деле тот, кто проигрывает процесс, оплачивает издержки, даже если его намерения были чисты, даже если он виновен лишь в неведении. Причины этого правила, по-видимому, совершенно иные: поскольку правосудие не отправляется бесплатно, кажется справедливым, чтобы расходы нес тот, кто послужил для него поводом. Возможно, впрочем, что перспектива этих расходов удерживает безрассудного сутягу, но этого недостаточно, чтобы сделать из них наказание. Страх разорения, обычно следующий за ленью или небрежностью, может сделать торговца активным и прилежным, и тем не менее разорение не является в точном смысле слова уголовной санкцией за его ошибки.

Нарушение этих правил не карается даже диффузным наказанием. Проигравший процесс истец или ответчик не клеймится позором, его честь не запятнана. Мы можем даже представить себе эти правила иными, чем они есть, без того чтобы это нас возмущало. Мысль о том, что убийство может быть дозволено, вызывает у нас негодование, но мы вполне допускаем изменение наследственного права, и многие даже мыслят его полную отмену. Это, по крайней мере, вопрос, который мы не отказываемся обсуждать. Точно так же мы легко допускаем, чтобы право сервитутов или узуфрукта было организовано иначе, чтобы обязанности продавца и покупателя определялись иным образом, чтобы административные функции распределялись по другим принципам. Поскольку эти предписания не соответствуют в нас никакому чувству, и поскольку мы обычно не знаем научно причин их существования, так как эта наука еще не создана, они не имеют корней у большинства из нас.

Без сомнения, есть исключения. Мы не допускаем мысли, чтобы обязательство, противное нравам или полученное путем насилия или обмана, могло связывать договаривающиеся стороны. Поэтому, когда общественное мнение сталкивается с подобными случаями, оно выказывает меньше безразличия, чем мы только что говорили, и усиливает своим порицанием законную санкцию. Дело в том, что различные области нравственной жизни не разделены радикально друг от друга; они, напротив, непрерывны, и, следовательно, между ними существуют пограничные области, где одновременно обнаруживаются различные признаки. Тем не менее предшествующее положение остается верным для огромного большинства случаев. Это служит доказательством того, что правила с восстановительной санкцией либо вовсе не входят в коллективное сознание, либо составляют лишь его… слабые состояния. Репрессивное право соответствует тому, что является сердцем, центром общего сознания; чисто нравственные правила составляют уже менее центральную его часть; наконец, восстановительное право возникает в областях весьма эксцентрических, дабы распространиться далеко за их пределы. Чем более оно становится действительно самим собой, тем более оно от него удаляется.

Этот характер, впрочем, обнаруживается в самом способе его функционирования. В то время как репрессивное право стремится оставаться диффузным в обществе, восстановительное право создает для себя все более специальные органы: коммерческие суды, промышленные суды (советы прюдомов), административные суды всякого рода. Даже в самой общей своей части, а именно в гражданском праве, оно вступает в действие лишь благодаря особым функционерам: магистратам, адвокатам и т.д., которые стали пригодны для этой роли благодаря совершенно специальной культуре.