Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 38)

Он один, впрочем, и может служить для дела. Действительно, чувства, которые находятся в игре, черпают всю свою силу из того факта, что они общи всем; они энергичны потому, что они неоспоримы. Особое уважение, объектом которого они служат, проистекает из того, что они повсеместно уважаются. Между тем преступление возможно лишь тогда, когда это уважение не является действительно повсеместным; следовательно, оно подразумевает, что они не абсолютно коллективны, и оно подрывает это единодушие – источник их авторитета. Если, следовательно, когда оно происходит, сознания, которые оно оскорбляет, не объединяются, дабы засвидетельствовать друг другу, что они остаются в общении, что этот частный случай является лишь аномалией, они не могли бы не быть поколеблены в конце концов. Но им необходимо укрепиться, взаимно удостоверившись в том, что они по-прежнему находятся в унисоне; единственный способ для этого – реагировать сообща. Одним словом, поскольку задето общее сознание, необходимо также, чтобы оно и противостояло, и, следовательно, чтобы сопротивление было коллективным.

Остается сказать, почему оно организуется.

Последнее свойство станет понятным, если заметить, что организованная репрессия не противостоит репрессии диффузной, а отличается от нее лишь степенью: реакция в ней обладает бóльшим единством. И это более совершенное объединение легко объясняется бóльшей интенсивностью и более определенной природой чувств, которые мстит наказание в собственном смысле слова. В самом деле, если отрицаемое состояние слабо или отрицается лишь слабо, оно может вызвать лишь слабую концентрацию оскорбленных сознаний; напротив, если оно сильно, если оскорбление тяжко, то вся задетая группа сжимается перед лицом опасности и, так сказать, собирается вокруг самой себя. Люди уже не довольствуются тем, что обмениваются впечатлениями при случае, сближаясь здесь или там в зависимости от случайностей или наибольшего удобства встреч; но волнение, передаваясь от одного к другому, стремительно толкает друг к другу всех тех, кто похож, и объединяет их в одном и том же месте. Это материальное сплочение агрегата, делая взаимное проникновение умов более тесным, облегчает также и все совместные движения; эмоциональные реакции, театром которых служит каждое сознание, оказываются, следовательно, в наиболее благоприятных условиях для объединения. Однако, если бы они были слишком разнообразны по количеству или по качеству, полное слияние этих частично разнородных и несводимых друг к другу элементов было бы невозможно. Но мы знаем, что детерминирующие их чувства весьма определенны и, следовательно, весьма единообразны. Следовательно, они причастны к этому единообразию и поэтому совершенно естественно растворяются друг в друге, сливаясь в единую равнодействующую, которая служит им заменой и которая осуществляется уже не каждым по отдельности, а образованным таким образом социальным организмом.

Множество фактов подтверждает, что именно таков был исторически генезис наказания. Известно, в самом деле, что изначально именно народное собрание в полном составе выполняло функции суда. Если даже обратиться к примерам, которые мы приводили выше из Пятикнижия150, в них можно видеть, как дела происходили именно так, как мы только что их описали. Как только весть о преступлении распространяется, народ собирается, и хотя наказание не предопределено, реакция совершается с единством. В некоторых случаях именно сам народ коллективно приводил приговор в исполнение тотчас после того, как он его выносил151. Затем там, где собрание воплощалось в лице вождя, последний становился полностью или частично органом карательной реакции, и организация развивалась далее в соответствии с общими законами любого органического развития.

Следовательно, именно природа коллективных чувств дает отчет о наказании и, как следствие, о преступлении. Кроме того, вновь видно, что карательная сила, которой располагают правительственные функции, как только они появляются, является лишь дериватом той силы, которая диффузна в обществе, поскольку она из нее рождается. Одна представляет собой лишь отражение другой; масштаб первой варьируется так же, как и масштаб второй. Добавим, впрочем, что учреждение этой силы служит для сохранения самого общего сознания. Ибо оно ослабло бы, если бы представляющий его орган не соприкасался с тем уважением, которое оно внушает, и с тем особым авторитетом, который оно осуществляет. Между тем он не может соприкасаться с ними без того, чтобы все оскорбляющие его акты не подавлялись и не преследовались так же, как преследуются те, которые оскорбляют коллективное сознание, и это даже тогда, когда оно само не оказывается непосредственно задетым.

IV

Таким образом, анализ наказания подтвердил наше определение преступления. Мы начали с индуктивного установление, что оносущественно состояло в действии, противоположном сильным и определенным состояниям общего сознания; мы только что увидели, что все свойства наказания выводятся действительно из этой природы преступления. Следовательно, именно сходства общественной жизни наиболее существенные выражаются правилами, которые оно санкционирует.

Видно, таким образом, какой вид солидарности символизирует уголовное право. Каждому известно, в самом деле, что существует социальная сплоченность, причина которой кроется в известном соответствии всех частных сознаний общему типу, который есть не что иное, как психический тип общества. В этих условиях, действительно, не только все члены группы индивидуально притягиваются друг к другу потому, что они сходны, но они привязаны также к тому, что служит условием существования этого коллективного типа, то есть к обществу, которое они образуют своим объединением. Граждане не только любят друг друга и ищут друг друга преимущественно перед иностранцами, но они любят свое отечество. Они хотят его так же, как они хотят самих себя, дорожат тем, чтобы оно длилось и процветало, потому что без него целая часть их психической жизни была бы нарушена в своем функционировании. И наоборот, общество дорожит тем, чтобы они обнаруживали все эти фундаментальные сходства, потому что это условие его сплоченности. В нас существуют два сознания: одно содержит лишь состояния, которые личны для каждого из нас и которые нас характеризуют, тогда как состояния другого общи всему обществу152. Первое представляет лишь нашу индивидуальную личность и ее конституирует; второе представляет коллективный тип и, следовательно, общество, без которого оно бы не существовало. Когда именно один из элементов последнего определяет наше поведение, мы действуем не ввиду нашего личного интереса, но преследуем коллективные цели. Между тем, хотя они и различны, эти два сознания связаны друг с другом, поскольку в сущности они составляют одно целое, имея на двоих лишь один и тот же органический субстрат. Они, следовательно, солидарны. Из этого вытекает солидарность sui generis, которая, рождаясь из сходств, связывает непосредственно индивида с обществом; мы сможем лучше показать в следующей главе, почему мы предлагаем называть ее механической. Эта солидарность состоит не только в общей и неопределенной привязанности индивида к группе, но делает также гармоничными детали движений. В самом деле, поскольку эти коллективные мотивы повсюду тождественны, они повсюду производят одинаковые последствия. Как следствие, каждый раз, когда они вступают в игру, воли движутся спонтанно и совместно в одном направлении.

Именно эту солидарность выражает репрессивное право, по меньшей мере в том, что в ней есть жизненно важного. Действительно, акты, которые оно запрещает и квалифицирует как преступления, бывают двух родов: либо они непосредственно обнаруживают слишком резкое несходство между совершающим их деятелем и коллективным типом, либо они оскорбляют орган общего сознания. В обоих случаях сила, задеваемая преступлением, которая его подавляет, есть, следовательно, одна и та же; она представляет собой продукт сходств общественной жизни наиболее существенных, и ее эффект состоит в сохранении социальной сплоченности, вытекающей из этих сходств. Именно эту силу уголовное право защищает от любого ослабления, одновременно требуя от каждого из нас минимума сходств, без которых индивид составлял бы угрозу для единства социального тела, и навязывая нам уважение к символу, который выражает и резюмирует эти сходства, одновременно их гарантируя.

Так объясняется, почему действия столь часто считались преступными и карались как таковые без того, чтобы сами по себе они были вредны для общества. Действительно, так же как индивидуальный тип, коллективный тип сформировался под влиянием самых разнообразных причин и даже случайных встреч. Продукт исторического развития, он несет на себе печать обстоятельств всякого рода, через которые общество прошло в своей истории. Было бы, следовательно, чудом, если бы все находящееся в нем было приспособлено к какой-то полезной цели; но в него не могло не внедриться более или менее многочисленных элементов, не имеющих никакого отношения к социальной полезности. Среди влечений, тенденций, которые индивид получил от своих предков или которые он сформировал на своем пути, многие, несомненно, либо ничему не служат, либо стоят дороже, чем приносят. Без сомнения, они не могут быть в большинстве своем вредными, ибо существо в этих условиях не могло бы жить; но есть такие, которые сохраняются, не будучи полезными, и даже те, услуги которых наиболее неоспоримы, имеют часто интенсивность, не находящуюся в соответствии с их полезностью, потому что она проистекает частично из иных причин. То же самое относится и к коллективным страстям. Все оскорбляющие их акты, следовательно, не опасны сами по себе или, по крайней мере, не столь опасны, как они отвергаются. Тем не менее отвержение, объектом которого они служат, не перестает иметь свое основание; ибо каков бы ни был источник этих чувств, как только они входят в состав коллективного типа, и особенно если они являются его существенными элементами, все, что способствует их колебанию, колеблет одновременно социальную сплоченность и компрометирует общество. Не было никакой пользы в том, чтобы они возникали; но раз они просуществовали, для них становится необходимым сохраняться вопреки их иррациональности. Вот почему хорошо вообще, чтобы оскорбляющие их акты не допускались. Без сомнения, рассуждая абстрактно, можно доказать, что нет никаких причин для того, чтобы общество запрещало употребление того или того мяса, самого по себе безобидного. Но как только отвращение к этой пище стало интегральной частью общего сознания, оно не может исчезнуть без того, чтобы социальная связь не ослабла, и именно это здоровые сознания смутно чувствуют153.