Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 37)

Мы вовсе не утверждаем, будто любое сильное убеждение обязательно нетерпимо; обыденное наблюдение достаточно доказывает противоположное. Но дело в том, что в этом случае внешние причины нейтрализуют те, последствия которых мы только что проанализировали. Например, между противниками может существовать общая симпатия, которая сдерживает их антагонизм и ослабляет его. Но необходимо, чтобы эта симпатия была сильнее этого антагонизма, иначе она его не переживет. Либо обе стороны отказываются от борьбы, когда доказано, что она не может привести к результату, и они довольствуются тем, что сохраняют свои позиции, терпят друг друга, будучи не в силах взаимно уничтожить друг друга. Взаимная терпимость, которой завершаются порой религиозные войны, часто имеет именно этот характер. Во всех этих случаях, если конфликт чувств и не порождает своих естественных последствий, это происходит не потому, что он их не таит в себе, а потому, что его проявлению препятствуют.

Впрочем, они полезны в то же время, как и необходимы. Помимо того, что они с необходимостью выводятся из причин, их порождающих, они способствуют их сохранению. Все эти сильные эмоции представляют собой в реальности призыв дополнительных сил, которые возвращают подвергающемуся нападкам чувству ту энергию, которую у него отнимает противоречие. Иногда говорили, что гнев бесполезен, поскольку он является лишь разрушительной страстью, но это значит видеть его лишь с одной из сторон. На деле он состоит в перевозбуждении скрытых и доступных сил, которые приходят на помощь нашему личному чувству, дабы противостоять опасностям, усиливая его. В состоянии мира, если можно так выразиться, оно недостаточно вооружено для борьбы, оно рисковало бы уступить, если бы в нужный момент в действие не вступили эмоциональные резервы; гнев есть не что иное, как мобилизация этих резервов. Может даже случиться так, что вызванная помощь превзойдет потребности, и спор приведет лишь к тому, что укрепит нас в наших убеждениях, далеко не колебля их.

Между тем известно, какой степени энергии может достигать верование или чувство от одного того, что они разделяются одним и тем же сообществом людей, находящихся в отношениях друг с другом; причины этого явления сегодня хорошо известны149. Точно так же как противоположные состояния сознания взаимно ослабляют друг друга, тождественные состояния сознания, обмениваясь, взаимно усиливают друг друга. В то время как первые вычитаются, вторые складываются. Если кто-то формулирует перед нами идею, которая уже была нашей, то ее представление у нас добавляется к нашей собственной идее, накладывается на нее, сливается с ней, сообщает ей то, что само имеет живого; из этого слияния выходит новая идея, которая поглощает предшествующие и которая, как следствие, более жива, нежели каждая из них, взятая изолированно. Вот почему в многолюдных собраниях эмоция может приобретать столь большую силу: дело в том, что живость, с которой она производится в каждом сознании, отдается во всех остальных. Нет даже необходимости в том, чтобы мы уже сами испытывали, в силу одной нашей индивидуальной природы, коллективное чувство, дабы оно приняло у нас такую интенсивность; ибо то, что мы к нему добавляем, в сущности, ничтожно мало. Достаточно, чтобы мы не были слишком упорно сопротивляющейся почвой, дабы оно, проникая извне со всей силой, которую оно черпает из своих истоков, навязалось нам. Поскольку, следовательно, чувства, оскорбляемые преступлением, суть в недрах одного и того же общества наиболее универсально коллективные, поскольку они представляют собой особенно сильные состояния общего сознания, они не могут терпеть противоречия. Особенно если это противоречие не является чисто теоретическим, если оно утверждается не только на словах, но и в действиях, – поскольку оно в этом случае достигает своего максимума, мы не можем не противостоять ему со всей страстью. Простое восстановление нарушенного порядка не может нас удовлетворить; нам необходимо более сильное удовлетворение. Сила, на которую наталкивается преступление, слишком интенсивна, дабы реагировать с такой умеренностью. Впрочем, она и не могла бы делать этого, не ослабляясь; ибо именно благодаря интенсивности реакции она собирается с силами и сохраняет прежнюю степень энергии.

Этим можно объяснить свойство этой реакции, которое часто отмечалось как иррациональное. Несомненно, что в основе понятия искупления лежит идея удовлетворения, предоставляемого какой-то силе, реальной или идеальной, которая превосходит нас. Когда мы требуем подавления преступления, мы хотим лично мстить не за себя, а за что-то священное, что мы чувствуем более или менее смутно вне нас и выше нас. Это нечто мы мыслим различным образом в зависимости от времени и среды; иногда это простая идея, как мораль, долг; чаще всего мы представляем его в форме одного или нескольких конкретных существ: предков, божества. Вот почему уголовное право не только существенно религиозно у своих истоков, но и всегда сохраняет некоторый отпечаток религиозности: дело в том, что акты, которые оно карает, кажутся посягательствами на нечто трансцендентное, будь то существо или понятие. Именно по этой же причине мы объясняем себе самим, каким образом они кажутся нам требующими высшей санкции, нежели простое возмещение, которым мы довольствуемся в области чисто человеческих интересов.

Безусловно, это представление иллюзорно; в некотором смысле мы мстим за себя, удовлетворяем себя, поскольку именно в нас и только в нас находятся оскорбленные чувства. Но эта иллюзия необходима. Поскольку вследствие своего коллективного происхождения, своей универсальности, своего постоянства во времени, своей внутренней интенсивности эти чувства имеют исключительную силу, они радикально отделяются от остального нашего сознания, состояния которого гораздо слабее. Они доминируют над нами, несут в себе нечто сверхчеловеческое и в то же время привязывают нас к объектам, лежащим вне нашей временной жизни. Они предстают перед нами, следовательно, как отголосок в нас силы, которая нам чужда и которая, кроме того, превосходит то, что мы есть. Мы вынуждены, таким образом, проецировать их вовне, относить к какому-то внешнему объекту то, что касается их; сегодня известно, как происходят эти частичные отчуждения личности. Этот мираж настолько неизбежен, что в той или иной форме он будет происходить до тех пор, пока существует карательная система. Ибо для того чтобы дело обстояло иначе, необходимо, чтобы в нас существовали лишь коллективные чувства умеренной интенсивности, а в этом случае наказания более бы не существовало. Скажут ли, что ошибка рассеется сама собой, как только люди обретут сознание? Но мы можем хорошо знать, что солнце – огромный шар, однако мы по-прежнему видим его как диск в несколько дюймов. Разум может научить нас интерпретировать наши ощущения; он не может их изменить. Впрочем, ошибка здесь лишь частичная. Поскольку эти чувства коллективны, в нас они представляют не нас, а общество. Следовательно, мстя за них, мы мстим за него, а не за себя, и, с другой стороны, оно представляет собой нечто превосходящее индивида. Ошибочно, следовательно, нападать на этот квазирелигиозный характер искупления, дабы делать из него своего рода паразитарный излишек. Это, напротив, интегральный элемент наказания. Без сомнения, он выражает его природу лишь метафорически, но метафора эта не лишена истины.

С другой стороны, понятно, что карательная реакция неодинакова во всех случаях, поскольку эмоции, ее определяющие, не всегда одни и те же. Они бывают, в самом деле, более или менее живыми в зависимости от живости оскорбленного чувства, а также в зависимости от тяжести нанесенного оскорбления. Сильное состояние сознания реагирует сильнее, нежели состояние слабое, и два состояния одинаковой интенсивности реагируют неодинаково в зависимости от того, более или менее сильно им противоречат. Эти вариации происходят с необходимостью, и, кроме того, они полезны; ибо хорошо, чтобы призыв сил находился в соответствии с важностью опасности. Слишком слабый, он был бы недостаточен; слишком сильный, он составлял бы бесполезную потерю. Поскольку тяжесть преступного деяния варьируется в зависимости от тех же факторов, пропорциональность, которую повсюду наблюдают между преступлением и наказанием, устанавливается с механической спонтанностью, без того чтобы требовалось проводить ученые вычисления для ее подсчета. То, что составляет градация преступлений, составляет также и градацию наказаний; обе шкалы не могут, следовательно, не соответствовать друг другу, и это соответствие, будучи необходимым, в то же время полезно.

Что касается социального характера этой реакции, то он выводится из социальной природы оскорбленных чувств. Поскольку они обнаруживаются во всех сознаниях, совершенное нарушение возбуждает у всех тех, кто является его свидетелем или кто знает о его существовании, одинаковое негодование. Все оказываются задеты, следовательно, все противостоят нападению. Реакция является не только всеобщей, но и коллективной, что не одно и то же; она производится не изолированно у каждого, а совместно и с единством, впрочем, варьирующимся в зависимости от случаев. Действительно, так же как противоположные чувства взаимно отталкиваются, сходные чувства взаимно притягиваются, и тем сильнее, чем они интенсивнее. Поскольку противоречие представляет собой опасность, которая их раздражает, оно усиливает их притягательную силу. Никогда так сильно не испытывают потребности вновь увидеть своих соотечественников, как находясь на чужбине; никогда верующий не чувствует столь сильного влечения к своим единоверцам, как в эпохи преследований. Без сомнения, мы любим во все времена общество тех, кто думает и чувствует так же, как мы; но именно со страстью, а не просто с удовольствием мы ищем его после дискуссий, где наши общие верования подверглись резким нападкам. Преступление, следовательно, сближает честные сознания и концентрирует их. Достаточно посмотреть на то, что происходит, особенно в небольшом городе, когда совершается какое-либо моральное преступление. Люди останавливаются на улице, посещают друг друга, сходятся в условленных местах, дабы поговорить о событии, и негодуют сообща. Из всех этих сходных впечатлений, которыми обмениваются, из всего выражаемого гнева выделяется единый гнев, более или менее определенный в зависимости от случаев, который принадлежит всем, не будучи гневом кого-либо в отдельности. Это общественный гнев.