Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 36)

Поэтому в низших обществах наиболее многочисленными деликтами являются те, которые наносят вред общему благу: деликты против религии, против нравов, против власти и т.д. Достаточно посмотреть в Библии, в законах Ману, на памятниках древнеегипетского права, какое относительно небольшое место отведено предписаниям, защищающим индивидов, и, напротив, какое пышное развитие получила репрессивная регламентация различных форм святотатства, нарушений различных религиозных обязанностей, требований церемониала и т.д.135. В то же время эти преступления караются наиболее сурово. У евреев наиболее ужасными покушениями являются покушения против религии136. У древних германцев только два преступления карались смертью, по свидетельству Тацита: это были предательство и дезертирство137. Согласно Конфуцию и Мэн-цзы, нечестивость является более тяжкой виной, нежели убийство138. В Египте малейшее святотатство карается смертью139. В Риме на самом верху шкалы преступности находится государственная измена (crimen perduellionis)140.

Но тогда что же представляют собой те частные наказания, примеры которых мы приводили выше? Они имеют смешанную природу и зависят одновременно от репрессивных и восстановительных санкций. Именно так частный деликт римского права представляет собой своего рода посредника между преступлением в собственном смысле слова и чисто гражданским ущербом. Он имеет черты и того, и другого и колеблется на границах обеих областей. Это деликт в том смысле, что установленная законом санкция состоит не просто в восстановлении прежнего положения дел; правонарушитель обязан не только возместить причиненный им ущерб, но должен сверх того уплатить нечто большее – искупление. Однако это не вполне деликт, поскольку если общество и выносит наказание, то не оно распоряжается его применением. Это право, которое оно предоставляет потерпевшей стороне, которая одна свободно им распоряжается141. Точно так же вендетта, очевидно, является наказанием, которое общество признает законным, но наложение которого оно оставляет на усмотрение частных лиц. Эти факты, следовательно, лишь подтверждают то, что мы сказали о природе наказания. Если этот вид промежуточной санкции является отчасти частным делом, то в той же мере он не является наказанием. Его карательный характер выражен тем менее, чем более стерт его социальный характер, и наоборот. Следовательно, частное мщение далеко не является прототипом наказания; оно, напротив, представляет собой лишь несовершенное наказание. Покушения на личность далеко не были первыми, которые карались; изначально они находились лишь на пороге уголовного права. Они поднялись по шкале преступности лишь по мере того, как общество более полно овладело ими, и эта операция, которую мы не должны здесь описывать, не свелась к простому переносу. Совершенно напротив, история этого наказания представляет собой непрерывный ряд посягательств общества на индивида или, скорее, на те элементарные группы, которые оно заключает в себе, и результатом этих посягательств является все большее замещение права частных лиц правом общества142.

Но предшествующие свойства принадлежат в равной мере как диффузной репрессии, сопровождающей просто безнравственные действия, так и репрессии законной. То, что отличает последнюю, – это, как мы сказали, то, что она организована; но в чем состоит эта организация?

Когда думают об уголовном праве в том виде, в каком оно функционирует в наших современных обществах, представляют себе кодекс, где столь же определенные наказания связаны с столь же определенными преступлениями. Судья располагает, правда, известной свободой для применения к каждому конкретному случаю этих общих положений; но в своих существенных чертах наказание предопределено для каждого категории дефектных актов. Эта разработанная организация, однако, не является конститутивным свойством наказания, поскольку существует множество обществ, где оно существует, не будучи зафиксировано заранее. В Библии есть множество запретов, которые сформулированы со всей возможной императивностью и которые тем не менее не санкционированы никаким выраженным наказанием. Карательный характер их тем не менее не подлежит сомнению; ибо если тексты и молчат о наказании, они в то же время выражают по отношению к запрещенному действию такой ужас, что невозможно предположить ни на миг, чтобы оно осталось безнаказанным143. Есть, следовательно, все основания полагать, что это молчание закона происходит просто от того, что репрессия не была предопределена. И действительно, многие рассказы Пятикнижия сообщают нам, что существовали акты, преступный характер которых был неоспорим, но наказание за которые устанавливалось лишь судьей, его применявшим. Общество хорошо знало, что оно находится перед лицом преступления; но карательная санкция, которая должна была быть с ним связана, еще не была определена144. Более того, даже среди наказаний, которые сформулированы законодателем, есть многие, которые не специфицированы с точностью. Так, мы знаем, что существовали различные виды казней, которые не ставились на одну доску, и тем не менее в большом числе случаев тексты говорят лишь о смерти вообще, не уточняя, какой вид смерти должен быть применен. Согласно Самнеру Мейну, то же самое наблюдалось и в древнем Риме; дела о преступлениях рассматривались народным собранием, которое суверенно определяло наказание посредством закона, одновременно устанавливая сам факт совершения вменяемого в вину деяния145. Наконец, даже до XVI века общий принцип карательной системы состоял в том, что «применение наказания оставалось на усмотрение судьи, arbitrio et officio judicis… Только судье не дозволялось выдумывать наказания, отличные от тех, которые были в ходу»146. Другим следствием этой власти судьи было то, что от его оценки полностью зависела сама квалификация преступного деяния, которая, следовательно, была сама по себе неопределенной147.

Следовательно, отличительная организация этого рода репрессии состоит не в регламентации наказания. Она состоит также не в учреждении уголовного процесса; только что приведенные нами факты достаточно доказывают, что он в течение долгого времени отсутствовал. Единственная организация, которая обнаруживается повсюду, где существует собственно наказание, сводится, следовательно, к учреждению суда. Каким бы образом он ни был составлен, включает ли он весь народ или только избранную часть, следует ли он или нет регулярной процедуре как при расследовании дела, так и при применении наказания, – в силу одного того, что нарушение, вместо того чтобы судиться каждым в отдельности, передается на рассмотрение конституированного органа, в силу одного того, что коллективная реакция имеет посредником определенный орган, она перестает быть диффузной: она организована. Организация может быть более полной, но с этого момента она существует.

Наказание, следовательно, состоит существенно в страстной реакции градуированной интенсивности, которую общество осуществляет через посредство конституированного органа над теми из своих членов, которые нарушили определенные правила поведения.

Между тем определение, которое мы дали преступлению, чрезвычайно легко дает отчет о всех этих свойствах наказания.

III

Всякое сильное состояние сознания является источником жизни; это существенный фактор нашей общей жизнедеятельности. Следовательно, все, что стремится ослабить его, умаляет нас и угнетает; из этого вытекает впечатление беспокойства и недомогания, аналогичное тому, которое мы испытываем, когда приостанавливается или замедляется какая-либо важная функция. Естественно, следовательно, что мы энергично реагируем против причины, угрожающей нам этим умалением, что мы стремимся устранить ее, дабы сохранить целостность нашего сознания.

Среди причин, производящих этот результат, на первом месте стоит представление противоположного состояния. Действительно, представление – это не просто образ реальности, мертвая тень, отбрасываемая в нас вещами; это сила, которая возбуждает вокруг себя целый вихрь органических и психических явлений. Нервный ток, сопровождающий идеомоторный процесс, не только излучается в корковых центрах вокруг той точки, где он возник и переходит из одного сплетения в другое, но он отдается в моторных центрах, где определяет движения, в сенсорных центрах, где возбуждает образы, вызывает порой начало иллюзий и может влиять даже на вегетативные функции148; этот отголосок тем более значителен, чем более интенсивно само представление, чем более развит в нем эмоциональный элемент. Таким образом, представление чувства, противоположного нашему, действует в нас в том же направлении и тем же образом, что и чувство, субститутом которого оно является; это все равно как если бы оно само вошло в наше сознание. Оно обладает, в самом деле, теми же сродствами, хотя и менее живыми; оно стремится пробудить те же идеи, те же движения, те же эмоции. Оно оказывает, следовательно, сопротивление игре нашего личного чувства и, как следствие, ослабляет его, привлекая в противоположном направлении целую часть нашей энергии. Это все равно как если бы в нас внедрилась посторонняя сила, способная расстроить свободное функционирование нашей психической жизни. Вот почему убеждение, противоположное нашему, не может проявиться в нашем присутствии без того, чтобы нас не потревожить; дело в том, что оно тем самым проникает в нас и, находясь в антагонизме со всем, что оно там встречает, производит в нас настоящие расстройства. Конечно, пока конфликт разворачивается лишь между абстрактными идеями, в нем нет ничего болезненного, потому что в нем нет ничего глубокого. Область этих идей является одновременно наиболее возвышенной и наиболее поверхностной частью сознания, и происходящие в ней изменения, не имея широких последствий, задевают нас лишь слабо. Но когда речь идет о веровании, которое нам дорого, мы не позволяем и не можем позволить, чтобы на него безнаказанно посягали. Любое оскорбление, направленное против него, возбуждает эмоциональную реакцию, более или менее сильную, которая обращается против оскорбителя. Мы раздражаемся, негодуем на него, сердимся на него, и возбужденные таким образом чувства не могут не выражаться в действиях: мы его избегаем, держим на расстоянии, изгоняем из нашего общества и т.д.