Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 34)

В самом деле, несомненно, что как только правительственная власть учреждена, она сама по себе обладает достаточной силой, чтобы спонтанно связывать с определенными правилами поведения уголовную санкцию. Она способна своим собственным действием создавать определенные деликты или утяжелять криминологическое значение некоторых других. Действительно, все только что приведенные нами акты обнаруживают то общее свойство, что они направлены против какого-либо из руководящих органов общественной жизни. Нужно ли из этого делать вывод, что существуют два рода преступлений, зависящих от двух разных причин? Было бы невозможно остановиться на такой гипотезе. Какими бы многочисленными ни были разновидности, преступление повсюду существенно тождественно, поскольку оно повсюду вызывает одно и то же следствие, а именно наказание, которое, хотя и может быть более или менее интенсивным, не меняет от этого своей природы. Между тем одно и то же явление не может иметь двух причин, если только эта двойственность не является чисто кажущейся и в глубине они не составляют одного целого. Реактивная сила, свойственная государству, должна, следовательно, быть той же природы, что и сила, диффузная в обществе.

И действительно, откуда бы она могла взяться? Из важности интересов, которыми управляет государство и которые требуют совершенно особой защиты? Но мы знаем, что одного только нарушения даже самых важных интересов недостаточно для возбуждения репрессивного действия; необходимо еще, чтобы оно чувствовалось определенным образом. Откуда берется, впрочем, то, что малейший ущерб, причиненный правительственному органу, карается, тогда как гораздо более грозные расстройства в других социальных органах компенсируются лишь в гражданском порядке? Крошечное нарушение правил дорожного движения карается штрафом; нарушение, даже повторное, договоров, постоянное отсутствие деликатности в экономических отношениях обязывают лишь к возмещению ущерба. Без сомнения, руководящий аппарат играет выдающуюся роль в общественной жизни; но существуют и другие органы, интересы которых не менее жизненны, функционирование которых тем не менее не обеспечивается подобным образом. Если мозг имеет свою важность, то желудок – орган, который также существен, и болезни одного представляют для жизни такую же угрозу, как и болезни другого. Почему же это преимущество отдано тому, что иногда называют социальным мозгом?

Трудность легко разрешается, если заметить, что повсюду, где устанавливается руководящая власть, ее первая и главная функция состоит в обеспечении уважения к коллективным верованиям, традициям, практикам, то есть в защите общего сознания от всех его врагов как внутри, так и вне. Она становится, таким образом, его символом, его живым выражением в глазах всех. Вследствие этого жизнь, которая находится в нем, сообщается ему, подобно тому как близость идей сообщается выражающим их словам, – и вот как оно приобретает характер, ставящий его вне сравнения. Это уже не просто социальная функция большей или меньшей важности, это воплощенный коллективный тип. Оно соприкасается, следовательно, с тем авторитетом, который последний осуществляет над сознаниями, и именно отсюда проистекает его сила. Как только эта сила конституируется, не освобождаясь от того источника, из которого она вытекает и где продолжает питаться, она тем не менее становится автономным фактором общественной жизни, способным спонтанно производить собственные движения, не определяемые никаким внешним импульсом, именно в силу завоеванного ею верховенства. Поскольку, с другой стороны, она является лишь дериватом силы, имманентной общему сознанию, она с необходимостью обладает теми же свойствами и реагирует тем же образом, даже когда последнее не реагирует полностью в унисон. Она отвергает, следовательно, любую противодействующую силу так же, как это делала бы диффузная душа общества, даже когда последняя не чувствует этого противодействия или чувствует его не столь живо; то есть она квалифицирует как преступления акты, которые оскорбляют ее, не оскорбляя при этом в той же степени коллективные чувства. Но именно от последних она получает всю ту энергию, которая позволяет ей создавать преступления и деликты. Помимо того, что она не может взяться из другого источника и при этом не может возникнуть из ничего, следующие факты, которые получат широкое развитие во всем дальнейшем изложении, подтверждают это объяснение. Масштаб действия, осуществляемого правительственным органом на число и на квалификацию преступных деяний, зависит от скрытой в нем силы. Последняя, в свою очередь, может измеряться либо масштабом авторитета, осуществляемого им над гражданами, либо степенью тяжести, признаваемой за преступлениями, направленными против него. Между тем мы увидим, что именно в низших обществах этот авторитет наиболее велик, а эта тяжесть наиболее высока, и, с другой стороны, именно в этих же социальных типах коллективное сознание обладает наибольшим могуществом120.

Следовательно, именно к коллективному сознанию всегда необходимо возвращаться; именно из него, прямо или косвенно, вытекает всякая преступность. Преступление – это не просто нарушение даже важных интересов, это оскорбление авторитета в некотором роде трансцендентного. Между тем опытным путем установлено, что не существует нравственной силы, превосходящей индивида, за исключением силы коллективной.

Существует, впрочем, способ проверить полученный нами результат. Преступление характеризуется тем, что оно влечет за собой наказание. Если, следовательно, наше определение преступления точно, оно должно давать отчет о всех свойствах наказания. Мы перейдем к этой проверке. Но сначала необходимо установить, каковы эти свойства.

II

Во-первых, наказание состоит в страстной (эмоциональной) реакции. Этот характер тем более очевиден, чем менее культурны общества. Действительно, первобытные народы наказывают ради того, чтобы наказывать, заставляют страдать виновного исключительно ради того, чтобы заставить его страдать, и не ожидая для себя никакой выгоды от налагаемого на него страдания. Доказательством служит то, что они не стремятся ни к тому, чтобы наказать справедливо, ни к тому, чтобы наказать полезно, но исключительно к тому, чтобы наказать. Так, они карают животных, совершивших предосудительное деяние121, или даже неодушевленные предметы, послужившие его пассивным орудием122. Когда наказание применяется к людям, оно часто распространяется далеко за пределы виновного и идет поражать невинных – его жену, детей, соседей и т.д.123. Дело в том, что страсть, составляющая душу наказания, утихает лишь тогда, когда она исчерпана. Если, следовательно, уничтожив того, кто ее непосредственно вызвал, она еще сохраняет силы, она распространяется далее совершенно механическим образом. Даже когда она достаточно умеренна, чтобы обрушиваться только на виновного, она дает чувствовать свое присутствие через тенденцию превосходить в тяжести то деяние, на которое она реагирует. Именно отсюда происходят утонченные истязания, добавляемые к смертной казни. В Риме еще вор должен был не только вернуть похищенный предмет, но и уплатить штраф в двойном или четырехкратном размере124. Разве, впрочем, столь общее наказание талионом не является удовлетворением, предоставляемым страсти мщения?

Но сегодня, говорят нам, наказание изменило свою природу; общество карает теперь не ради мщения, а ради защиты. Налагаемое им страдание служит в его руках лишь методическим орудием защиты. Оно наказывает не потому, что кара сама по себе приносит ему какое-то удовлетворение, а ради того, чтобы страх наказания парализовал дурные воли. Репрессию определяет теперь не гнев, а обдуманное предвидение. Предшествующие наблюдения, следовательно, не могут обобщаться; они касаются лишь первобытной формы наказания и не могут распространяться на его современную форму.

Но чтобы иметь право столь радикально разделять эти два вида наказания, недостаточно констатировать, что они применяются ввиду различных целей. Природа практики не меняется с необходимостью от того, что меняются сознательные намерения тех, кто ее применяет. Оно могло выполнять ту же роль и в прошлом, но без того, чтобы это замечалось. В таком случае с чего бы ему измениться от одного того, что теперь лучше отдают себе отчет в производимых им эффектах? Оно приспособляется к новым условиям существования, которые ему созданы, без существенных изменений. Именно это и происходит с наказанием.

В самом деле, ошибочно полагать, будто мщение – лишь бесполезная жестокость. Чрезвычайно возможно, что само по себе оно состоит в механической и бесцельной реакции, в страстном и неразумном движении, в слепой потребности разрушать; но фактически то, что оно стремится разрушить, представляло для нас угрозу. Оно составляет, следовательно, в действительности подлинный акт защиты, хотя инстинктивный и необдуманный. Мы мстим лишь за то, что причинило нам зло, а то, что причинило нам зло, всегда является опасностью. Инстинкт мщения – это в сущности не что иное, как инстинкт самосохранения, обостренный опасностью. Таким образом, мщение далеко не играло в истории человечества той отрицательной и бесплодной роли, которую ему приписывают. Это защитное оружие, имеющее свою цену; только это оружие грубое. Поскольку оно не сознает тех услуг, которые оказывает автоматически, оно не может регулироваться соответствующим образом; оно изливается несколько наугад, по воле слепых причин, его побуждающих, и без того чтобы что-либо сдерживало его порывы. Сегодня, когда мы лучше знаем цель, к которой нужно стремиться, мы умеем лучше использовать имеющиеся в нашем распоряжении средства; мы защищаем себя с большим методом и, следовательно, с большей эффективностью. Но с самого начала этот результат достигался, хотя и более несовершенным образом. Между наказанием сегодняшним и вчерашним, следовательно, нет пропасти, и, как следствие, первому не нужно было становиться чем-то иным, нежели оно само, дабы приспособиться к той роли, которую оно играет в наших цивилизованных обществах. Все различие состоит в том, что оно производит свои эффекты с большим сознанием того, что делает. Между тем, хотя индивидуальное или социальное сознание и не лишено влияния на освещаемую им реальность, оно не обладает силой изменять ее природу. Внутренняя структура явлений остается той же, сознательны они или нет. Мы можем, следовательно, ожидать, что существенные элементы наказания окажутся теми же, что и прежде.