Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 33)

Для точности нашего определения необходимо еще одно последнее дополнение. Если вообще чувства, охраняемые чисто нравственными, то есть диффузными санкциями, менее интенсивны и менее прочно организованы, чем те, которые охраняются собственно наказаниями, однако из этого бывают исключения. Так, нет оснований считать, что средняя сыновняя почтительность или даже элементарные формы сострадания к наиболее очевидным бедствиям являются сегодня чувствами более поверхностными, нежели уважение к собственности или к государственной власти; и тем не менее с дурным сыном и даже самым закоренелым эгоистом не обращаются как с преступниками. Недостаточно, следовательно, чтобы чувства были сильными, необходимо, чтобы они были точными. Действительно, каждое из них относится к вполне определенной практике. Эта практика может быть простой или сложной, положительной или отрицательной, то есть заключаться в действии или в воздержании от действия, но она всегда определена. Речь идет о том, чтобы делать или не делать то или иное действие, не убивать, не ранить, произнести определенную формулу, совершить определенный ритуал и т.д. Напротив, такие чувства, как сыновняя любовь или милосердие, представляют собой смутные стремления к весьма общим объектам. Поэтому уголовные правила отличаются замечательной четкостью и точностью, тогда как чисто нравственные правила обычно несут в себе нечто колеблющееся. Их неопределенный характер приводит даже к тому, что очень часто трудно дать им точную формулировку. Мы можем очень обобщенно сказать, что нужно трудиться, что нужно сострадать ближнему и т.д.; но мы не можем установить, каким образом и в какой мере. Здесь, следовательно, есть место для изменений и нюансов. Напротив, поскольку чувства, воплощаемые уголовными правилами, определены, они обладают гораздо большим единообразием; поскольку они не могут пониматься различным образом, они повсюду одинаковы.

Теперь мы в состоянии сделать вывод.

Совокупность верований и чувств, общих среднему большинству членов одного и того же общества, образует определенную систему, имеющую свою собственную жизнь; ее можно назвать коллективным или общим сознанием. Без сомнения, у нее нет в качестве субстрата одного органа; она по определению диффузна во всем пространстве общества; но она тем не менее обладает специфическими признаками, которые делают из нее отдельную реальность. Действительно, она независима от частных условий, в которых находятся индивиды; они проходят, а она остается. Она одинакова на Севере и на Юге, в больших городах и в малых, в различных профессиях. Точно так же она не меняется с каждым поколением, но, напротив, связывает друг с другом сменяющие друг друга поколения. Она представляет собой, следовательно, нечто совершенно иное, нежели частные сознания, хотя и реализуется только у индивидов. Она есть психический тип общества, тип, имеющий свои свойства, свои условия существования, свой способ развития, точно так же как и индивидуальные типы, хотя и иным образом. В этом качестве она имеет право быть обозначенной особым словом. То слово, которое мы использовали выше, не лишено, правда, двусмысленности. Поскольку термины «коллективный» и «социальный» часто принимаются один за другой, легко поверить, что коллективное сознание – это вся полнота социального сознания, то есть простирается столь же далеко, как и психическая жизнь общества, тогда как, особенно в высших обществах, оно составляет лишь очень ограниченную ее часть. Судебные, правительственные, научные, промышленные функции, одним словом, все специальные функции относятся к психическому порядку, поскольку они состоят из систем представлений и действий; однако они, очевидно, лежат вне общего сознания. Чтобы избежать смешения117, которое имело место, лучше всего было бы, возможно, создать техническое выражение, специально обозначающее совокупность сходств общественной жизни. Тем не менее, поскольку употребление нового слова, когда оно не абсолютно необходимо, представляет свои неудобства, мы сохраним более привычное выражение «коллективное или общее сознание», но всегда напоминая себе о том узком смысле, в каком мы его используем.

Мы можем, следовательно, резюмируя предшествующий анализ, сказать, что деяние является преступным, когда оно оскорбляет сильные и определенные состояния коллективного сознания118.

Буква этого положения почти не оспаривается, но ему обычно придают совершенно иной смысл, нежели тот, какой оно должно иметь. Его понимают так, словно оно выражает не существенное свойство преступления, а лишь одно из его последствий. Хорошо известно, что оно оскорбляет очень общие и очень энергичные чувства; но полагают, что эта общность и эта энергия происходят от преступного характера деяния, который, следовательно, остается полностью неопределенным. Никто не спорит с тем, что любой деликт повсеместно отвергается; но принимают за доказанное, что это отвержение является результатом его преступности. Однако затем испытывают огромные затруднения, пытаясь сказать, в чем эта преступность состоит. В особенно тяжелой безнравственности? Пожалуй; но это значит отвечать на вопрос вопросом и ставить одно слово на место другого; ведь речь идет как раз о том, чтобы знать, что такое безнравственность, и особенно та ее разновидность, которую общество подавляет с помощью организованных наказаний и которая составляет преступность. Она, очевидно, может происходить лишь от одного или нескольких признаков, общих всем криминологическим разновидностям; между тем единственный признак, удовлетворяющий этому условию, – это противоположность между преступлением, каким бы оно ни было, и определенными коллективными чувствами. Следовательно, именно эта противоположность и конституирует преступление, а вовсе не выводится из него. Иными словами, не следует говорить, что деяние оскорбляет общее сознание потому, что оно преступно, но оно преступно потому, что оскорбляет общее сознание. Мы не отвергаем его потому, что оно преступно, но оно преступно потому, что мы его отвергаем. Что касается внутренней природы этих чувств, то ее невозможно охарактеризовать; они относятся к самым разнообразным объектам, и невозможно дать им единую формулу. Нельзя сказать, что они относятся ни к жизненным интересам общества, ни к какому-то минимуму справедливости; все эти определения несостоятельны. Но в силу одного того, что чувство, каковы бы ни были его источник и его цель, обнаруживается во всех сознаниях с известной степенью силы и точности, любое деяние, оскорбляющее его, есть преступление. Современная психология все более возвращается к идее Спинозы, согласно которой вещи хороши потому, что мы их любим, а вовсе не потому мы их любим, что они хороши. Первичным является тенденция, влечение; удовольствие и страдание – лишь производные факты. То же самое относится и к общественной жизни. Деяние социально дурно потому, что оно отвергается обществом. Но, спросят нас, разве нет коллективных чувств, которые вытекают из удовольствия или страдания, испытываемого обществом при соприкосновении с их объектами? Без сомнения, но не все они имеют это происхождение. Многие, если не большинство, выводятся из совершенно иных причин. Все, что побуждает деятельность принимать определенную форму, может давать жизнь привычкам, из которых вытекают тенденции, требующие отныне удовлетворения. Более того, именно эти последние тенденции одни только и являются действительно фундаментальными. Другие представляют собой лишь их специальные и более определенные формы; ибо для того, чтобы находить очарование в том или ином объекте, необходимо, чтобы коллективная чувствительность была уже устроена так, чтобы иметь возможность его ценить. Если бы соответствующие чувства были уничтожены, самое пагубное для общества деяние могло бы не только допускаться, но и почитаться и предлагаться в качестве примера. Страдание или удовольствие не способны создать влечение с нуля; они могут лишь привязать уже существующие влечения к той или иной частной цели, при условии, если последняя находится в соответствии с их первоначальной природой.

Тем не менее существуют случаи, когда предшествующее объяснение кажется неприменимым. Есть акты, которые караются более строго, нежели они отвергаются общественным мнением. Так, заговор чиновников, посягательство судебных властей на административные власти, религиозных функций – на гражданские функции являются объектом репрессии, которая не находится в соответствии с негодованием, вызываемым ими в сознаниях. Хищение официальных документов оставляет нас довольно равнодушными, и тем не менее оно карается весьма суровыми наказаниями. Случается даже, что наказываемое действие прямо не оскорбляет никакого коллективного чувства; ничто в нас не протестует против рыбной ловли и охоты в запретное время или против проезда слишком тяжелых экипажей по общественным дорогам. Однако нет никаких оснований полностью отделять эти деликты от других; любое радикальное разграничение119 было бы произвольным, поскольку все они обнаруживают, в разной степени, один и тот же внешний критерий. Конечно, ни в одном из этих примеров наказание не кажется несправедливым; если оно и не требуется общественным мнением, последнее, будучи предоставлено самому себе, либо вообще не требовало бы его, либо проявляло бы меньшую требовательность. Следовательно, в подобных случаях преступность проистекает не целиком из силы оскорбляемых коллективных чувств, но и из иных причин.