Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 31)

Чтобы действовать методически, нам необходимо найти какой-либо признак, который, будучи существенным для юридических явлений, был бы способен меняться вместе с ними. Между тем любое предписание права может быть определено как санкционированное правило поведения. С другой стороны, очевидно, что санкции меняются в зависимости от тяжести, приписываемой предписаниям, от места, которое они занимают в общественном сознании, от роли, которую они играют в обществе. Следовательно, следует классифицировать юридические правила по различным санкциям, которые с ними связаны.

Они бывают двух родов. Одни состоят главным образом в страдании или, по меньшей мере, в лишении, причиняемом деятелю; они имеют целью поразить его в его имуществе, чести, жизни или свободе, лишить его чего-то, чем он пользуется. Их называют репрессивными; таков случай уголовного права. Правда, те санкции, которые связаны с чисто нравственными правилами, имеют тот же характер: только они распределяются диффузным образом всеми без разбора, тогда как санкции уголовного права применяются лишь через посредство определенного органа – они организованы. Что касается другого рода санкций, они не предполагают обязательно страдания деятеля, но состоят лишь в восстановлении прежнего положения вещей, в возвращении нарушенных отношений к их нормальной форме, – либо путем насильственного возвращения инкриминируемого действия к тому типу, от которого оно отклонилось, либо путем его аннулирования, то есть лишения всякого социального значения. Следовательно, мы должны разделить юридические правила на два больших класса, в зависимости от того, имеют ли они организованные репрессивные санкции или санкции только восстановительные (реститутивные). Первый класс включает в себя все уголовное право; второй – гражданское, торговое, процессуальное, административное и конституционное право, за вычетом тех уголовных правил, которые могут в них содержаться.

Поищем теперь, какому роду социальной солидарности соответствует каждый из этих классов.

Глава II | Механическая солидарность, или солидарность по сходствам

I

Связь общественной солидарности, которой соответствует репрессивное право, – это та, разрыв которой составляет преступление; мы называем этим именем всякий акт, который в какой бы то ни было степени влечет за собой против его автора характерную реакцию, именуемую наказанием. Искать, в чем состоит эта связь, – значит исследовать, какова причина наказания или, точнее, в чем сущность преступления.

Без сомнения, существуют преступления различных видов; но среди всех этих видов не менее верно существует нечто общее. Доказательством служит то, что реакция, которую они вызывают со стороны общества, а именно наказание, является, за исключением различий в степени, всегда и везде одной и той же. Единство следствия обнаруживает единство причины. Не только между всеми преступлениями, предусмотренными законодательством одного и того же общества, но и между всеми теми, которые признавались и карались в различных социальных типах, несомненно существуют сущностные сходства. Какими бы различными ни казались на первый взгляд акты, квалифицируемые подобным образом, невозможно, чтобы они были лишены общего основания. Ибо повсюду они одинаковым образом задевают нравственное сознание народов и вызывают везде одни и те же последствия. Все они являются преступлениями, то есть актами, караемыми определенными наказаниями. Между тем существенные свойства вещи – это те, которые наблюдаются повсюду, где эта вещь существует, и которые принадлежат только ей. Если, следовательно, мы хотим знать, в чем состоит сущность преступления, необходимо выделить те черты, которые обнаруживаются неизменными во всех криминологических разновидностях в различных социальных типах. Здесь нет таких черт, которыми можно было бы пренебречь. Юридические представления самых низших обществ не менее достойны интереса, чем представления обществ самых высших; они представляют собой не менее поучительные факты. Отвлечься от них значило бы подвергнуть себя опасности увидеть сущность преступления там, где ее нет. Точно так же биолог дал бы крайне неточное определение жизненных явлений, если бы пренебрег наблюдением над одноклеточными существами; ибо на основании одного лишь созерцания сложных организмов и особенно организмов высших он пришел бы к ложному выводу, что жизнь состоит главным образом в организации.

Способ найти этот постоянный и общий элемент, очевидно, состоит не в том, чтобы перечислить все акты, которые во все времена и во всех местах квалифицировались как преступления, дабы наблюдать, какими свойствами они обладают. Ибо, что бы ни говорили, если и существуют действия, которые повсеместно рассматривались как преступные, они составляют ничтожное меньшинство, и, следовательно, подобный метод мог бы дать нам лишь крайне усеченное понятие о явлении, поскольку он применялся бы лишь к исключениям109. Эти колебания репрессивного права доказывают в то же время, что этот постоянный характер не может находиться среди внутренних свойств актов, предписываемых или запрещаемых уголовными правилами, поскольку они представляют собой столь большое разнообразие, но должен заключаться в тех отношениях, которые они поддерживают с каким-то внешним для них условием.

Пытались найти это отношение в своего рода антагонизме между этими действиями и великими социальными интересами, и утверждали, что уголовные правила выражают для каждого социального типа фундаментальные условия коллективной жизни. Их авторитет проистекал бы, следовательно, из их необходимости; с другой стороны, поскольку эти необходимости меняются вместе с обществами, этим объяснялась бы изменчивость репрессивного права. Но мы уже высказались по этому поводу. Помимо того, что подобная теория отводит расчету и размышлению слишком большую роль в руководстве социальной эволюцией, существует множество актов, которые считались и до сих пор считаются преступными, без того чтобы сами по себе они были вредны для общества. В чем оскорбление табуированного предмета, нечистого или посвященного животного либо человека, угасание священного огня, употребление в пищу определенного мяса, уклонение от традиционного жертвоприношения на могиле родителей, неточное произнесение ритуальной формулы, несоблюдение определенных праздников и т.д. – в чем все эти действия когда-либо могли составлять общественную опасность? Между тем известно, какое место занимает в репрессивном праве множества народов регламентация ритуала, этикета, церемониала, религиозных практик. Достаточно открыть Пятикнижие, чтобы убедиться в этом; и поскольку эти факты нормально встречаются в определенных социальных видах, невозможно видеть в них простые аномалии и патологические случаи, которыми мы имеем право пренебречь.

Даже когда преступное деяние безусловно вредно для общества, степень его вредности далеко не всегда находится в регулярном соответствии с интенсивностью карающей его репрессии. В уголовном праве наиболее цивилизованных народов убийство повсеместно считается величайшим из преступлений. Однако экономический кризис, биржевая спекуляция, даже банкротство могут дезорганизовать социальное тело гораздо более серьезно, нежели единичное убийство. Без сомнения, убийство – всегда зло, но ничто не доказывает, что это величайшее зло. Что значит одиним человеком меньше в обществе? Что значит одной клеткой меньше в организме? Говорят, что общая безопасность оказалась бы под угрозой в будущем, если бы деяние осталось безнаказанным; но сопоставим важность этой опасности, какой бы реальной она ни была, с важностью наказания, – несоответствие разительно. Наконец, только что приведенные нами примеры показывают, что деяние может быть гибельным для общества, не вызывая при этом ни малейшей репрессии. Это определение преступления, следовательно, несостоятельно со всех точек зрения.

Скажут ли, изменив его, что преступные деяния – это те, которые кажутся вредными обществу, карающему их; что уголовные правила выражают не те условия, которые действительно существенны для общественной жизни, а те, которые кажутся таковыми группе, их соблюдающей? Но подобное объяснение ничего не объясняет; ибо оно не дает нам понять, почему в столь большом числе случаев общества ошибались и налагали соблюдение практик, которые сами по себе не были даже полезными. В конечном счете это мнимое решение проблемы сводится к очевидному трюизму; ибо если общества обязывают каждого индивида повиноваться этим правилам, то это, очевидно, потому, что они считают, верно или ложно, это регулярное и пунктуальное повиновение необходимым для себя; потому, что они дорожат им со всей энергией. Это все равно что сказать, что общества считают правила необходимыми потому, что они считают их необходимыми. Нам же нужно сказать, почему они их так оценивают. Если бы это чувство имело своей причиной объективную необходимость уголовных предписаний или, по крайней мере, их полезность, это было бы объяснением. Но оно опровергается фактами; вопрос остается полностью нерешенным.

Тем не менее эта последняя теория не лишена некоторого основания; она справедливо ищет в определенных состояниях субъекта конститутивные условия преступности. В самом деле, единственный общий признак всех преступлений состоит в том, что они заключаются – за некоторыми кажущимися исключениями, которые будут рассмотрены далее, – в актах, повсеместно отвергаемых членами каждого общества. Сегодня задаются вопросом, рационально ли это отвержение и не было бы разумнее видеть в преступлении лишь болезнь или ошибку. Но мы не должны вдаваться в эти дискуссии; мы стремимся определить то, что есть или было, а не то, что должно быть. Между тем реальность только что установленного нами факта неоспорима; то есть преступление оскорбляет чувства, которые для одного и того же социального типа обнаруживаются во всех здоровых сознаниях.