Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 30)
Однако социальная солидарность – явление чисто нравственное, которое само по себе не допускает ни точного наблюдения, ни тем более измерения. Чтобы провести как эту классификацию, так и это сравнение, необходимо заменить внутренний факт, который от нас ускользает, внешним фактом, который его символизирует, и изучать первый через посредство второго.
Этот видимый символ – право. Действительно, там, где социальная солидарность существует, она, несмотря на свой нематериальный характер, не остается в состоянии чистой возможности, но проявляет свое присутствие через ощутимые последствия. Там, где она сильна, она сильно притягивает людей друг к другу, приводит их в частые контакты, умножает случаи их взаимоотношений. Собственно говоря, на том этапе, на котором мы находимся, трудно сказать, она ли производит эти явления или, наоборот, вытекает из них; сближаются ли люди потому, что она сильна, или же она сильна потому, что они сближены. Но в настоящий момент нет необходимости прояснять этот вопрос; достаточно констатировать, что эти два порядка фактов связаны между собой и изменяются одновременно и в одном направлении. Чем более солидарны члены какого-либо общества, тем более разнообразные отношения они поддерживают либо друг с другом, либо с группой, взятой в целом; ведь если бы их встречи были редкими, они зависели бы друг от друга лишь временно и слабо. С другой стороны, число этих отношений по необходимости пропорционально числу определяющих их юридических правил. В самом деле, общественная жизнь везде, где она существует прочно, неизбежно стремится принять определенную форму и организоваться, а право есть не что иное, как сама эта организация в ее наиболее стабильном и точном виде
Правда, можно было бы возразить, что социальные отношения могут фиксироваться, не принимая при этом юридической формы. Регулирование некоторых из них не достигает этой степени упрочения и точности; однако они не остаются из-за этого неопределенными, но вместо права регулируются нравами. Следовательно, право отражает лишь часть общественной жизни и, как следствие, предоставляет нам лишь неполные данные для решения проблемы. Более того, часто случается, что нравы не согласуются с правом; постоянно говорят, что они смягчают его строгость, исправляют его формалистические крайности, иногда даже одушевлены совершенно иным духом. Не может ли тогда быть так, что они выражают иные виды социальной солидарности, нежели те, которые выражает позитивное право?
Но это противоречие возникает лишь при совершенно исключительных обстоятельствах. Для этого необходимо, чтобы право более не соответствовало нынешнему состоянию общества и тем не менее сохранялось без всякого основания в силу одной лишь привычки. В этом случае новые отношения, устанавливающиеся вопреки ему, тем не менее организуются; ведь они не могут существовать без того, чтобы не стремиться к упрочению. Но поскольку они находятся в конфликте с сохраняющимся старым правом, они не идут далее стадии нравов и не проникают в собственно юридическую жизнь. Так и вспыхивает этот антагонизм. Но он может возникать лишь в редких и патологических случаях, которые к тому же не могут долго продолжаться без опасности для общества. В нормальном состоянии нравы не противостоят праву, а, напротив, служат его основой. Правда, случается, что на этой основе ничего не созидается. Могут существовать социальные отношения, которые предполагают лишь то диффузное регулирование, которое исходит от нравов; но это происходит потому, что они лишены важности и непрерывности, – за исключением, конечно, тех аномальных случаев, о которых только что шла речь. Если, следовательно, и могут существовать виды социальной солидарности, выражающиеся только в нравах, они, несомненно, второстепенны; право же воспроизводит все те виды, которые существенны, а они – единственные, которые нам необходимо знать.
Пойдут ли дальше и станут ли утверждать, что социальная солидарность не заключается целиком в своих ощутимых проявлениях; что последние выражают ее лишь частично и несовершенно; что за пределами права и нравов существует то внутреннее состояние, из которого она вытекает, и что для ее истинного познания необходимо постичь ее саму по себе и без посредников? Но мы можем научно познавать причины лишь по производимым ими эффектам, и для лучшего определения их природы наука лишь выбирает среди этих результатов те, которые наиболее объективны и лучше всего поддаются измерению. Она изучает теплоту через изменение объема тел под влиянием температуры, электричество – через его физико-химические эффекты, силу – через движение. Почему же социальная солидарность должна составлять исключение?
Что, впрочем, остается от нее, если лишить ее социальных форм? Специфический характер ей придает природа той группы, единство которой она обеспечивает; именно поэтому она меняется в зависимости от социальных типов. Она неодинакова в семье и в политических обществах; мы привязаны к своему отечеству не так, как римлянин был привязан к полису, а германец – к своему племени. Но поскольку эти различия обусловлены социальными причинами, мы можем постичь их лишь через те различия, которые обнаруживают социальные последствия солидарности. Если мы пренебрегаем последними, все эти разновидности становятся неразличимыми, и мы можем замечать лишь то, что у них общего, а именно общую склонность к общежительности – склонность, которая всегда и везде одинакова и не связана ни с каким социальным типом в отдельности. Но этот остаток представляет собой лишь абстракцию, поскольку общежительность сама по себе нигде не встречается. То, что реально существует и живет, – это особые формы солидарности: семейная солидарность, профессиональная солидарность, национальная солидарность, солидарность вчерашняя, сегодняшняя и т.д. Каждая из них имеет свою собственную природу; следовательно, эти общие места ни в коем случае не могут дать явлению ничего, кроме крайне неполного объяснения, так как они неизбежно упускают то, что в нем есть конкретного и живого.
Изучение солидарности, следовательно, относится к области социологии. Это социальный факт, который можно хорошо познать лишь через посредство его социальных последствий. Если столь многие моралисты и психологи могли трактовать этот вопрос, не следуя этому методу, то лишь потому, что они обошли трудность. Они устранили из явления все, что в нем есть наиболее специально социального, дабы сохранить лишь психологический зародыш, развитием которого оно является. Несомненно, в самом деле, что солидарность, будучи социальным фактом в высшей степени, зависит от нашего индивидуального организма. Чтобы она могла существовать, необходимо, чтобы ее допускало наше физическое и психическое устройство. Можно, следовательно, в крайнем случае ограничиться ее изучением под этим углом зрения. Но в этом случае замечают лишь самую неразличимую и наименее специфическую ее часть; собственно говоря, это даже не она сама, а скорее то, что делает ее возможной.
К тому же это абстрактное изучение не может быть очень плодотворным. Ведь пока она остается в состоянии простой предрасположенности нашей психической природы, солидарность представляет собой нечто слишком неопределенное, чтобы ее можно было легко уловить. Это неуловимая возможность, не дающая повода для наблюдения. Чтобы она приняла осязаемую форму, необходимо, чтобы какие-то социальные последствия выразили ее вовне. Кроме того, даже в этом состоянии неопределенности она зависит от объясняющих ее социальных условий, от которых она, следовательно, не может быть отделена. Вот почему крайне редко к этим анализам чистой психологии не примешиваются какие-либо социологические взгляды. Например, говорят несколько слов о влиянии стадного состояния на формирование социального чувства вообще
Наш путь, следовательно, полностью намечен. Поскольку право воспроизводит главные формы социальной солидарности, нам остается лишь классифицировать различные виды права, дабы затем искать, какие различные виды социальной солидарности им соответствуют. Уже сейчас вероятно, что один из них символизирует ту особую солидарность, причиной которой служит разделение труда. Сделав это, для измерения доли последнего достаточно будет сравнить число выражающих его юридических правил с общим объемом права.
Для этой работы мы не можем воспользоваться различиями, принятыми у юристов. Созданные для практики, они могут быть очень удобны с этой точки зрения; но наука не может довольствоваться этими эмпирическими и приблизительными классификациями. Наиболее распространенной является та, которая делит право на публичное и частное; первое призвано регулировать отношения индивида с государством, второе – отношения индивидов между собой. Но когда пытаются точно определить эти термины, разделяющая их черта, казавшаяся на первый взгляд столь ясной, стирается. Любое право является частным в том смысле, что всегда и везде мы имеем дело с действующими индивидами; но главное – любое право является публичным в том смысле, что оно представляет собой социальную функцию и все индивиды являются, хотя и в разном качестве, функционерами общества. Супружеские, отцовские и иные функции определены и организованы ничуть не иначе, чем министерские или законодательные, и не без основания римское право называло опеку