Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 29)

Между тем несомненно, что в то же самое время половой труд все более разделялся. Ограниченный сначала одними лишь половыми функциями, он постепенно распространился на многие другие. Давно уже женщина отстранилась от войны и общественных дел, а ее жизнь целиком сосредоточилась внутри семьи. С тех пор ее роль лишь еще сильнее специализировалась. Сегодня у культурных народов женщина ведет образ жизни, совершенно отличный от образа жизни мужчины. Можно подумать, будто две великие функции психической жизни диссоциировались: один из полов прибрал к рукам функции чувств, а другой – функции интеллекта. Видя, как в некоторых классах женщины занимаются искусством и литературой наравне с мужчинами, можно подумать, правда, что занятия обоих полов вновь стремятся стать однородными. Но даже в этой сфере деятельности женщина привносит свою собственную природу, и ее роль остается очень специфической, глубоко отличной от роли мужчины. Более того, если искусство и литература начинают становиться женским делом, то противоположный пол, по-видимому, оставляет их, дабы посвятить себя преимущественно науке. Чрезвычайно возможно, что это кажущееся возвращение к первоначальной однородности есть не что иное, как начало новой дифференциации.

Впрочем, эти функциональные различия материально подтверждаются определяемыми ими морфологическими различиями. Не только рост, вес и общие формы тела мужчины и женщины глубоко различны, но и Лебон доказал, как мы видели, что с прогрессом цивилизации мозг обоих полов дифференцируется все сильнее. По мнению этого наблюдателя, данное прогрессирующее расхождение обусловлено как значительным развитием мужских черепов, так и застоем или даже уменьшением черепов женских. «В то время как средний объем черепа парижан, – говорит он, – ставит их в ряд самых крупных известных черепов, средний объем черепа парижанок относит их к самым малым из наблюдаемых черепов, значительно ниже черепа китаянок и едва выше черепа женщин Новой Каледонии»104.

Во всех этих примерах наиболее замечательный эффект разделения труда состоит не в том, что оно повышает производительность разделенных функций, а в том, что оно делает их солидарными. Его роль во всех этих случаях заключается не просто в украшении или улучшении существующих обществ, но в создании возможности для таких союзов, которые без него вообще бы не существовали. Если заставить половое разделение труда отступить далее определенного предела, брачный союз исчезнет, оставив место лишь для в высшей степени мимолетных половых отношений; если бы полы вообще не разделились, то целая форма социальной жизни так и не возникла бы. Возможно, экономическая полезность разделения труда и имеет какое-то отношение к этому результату, но в любом случае он бесконечно превосходит сферу чисто экономических интересов, поскольку заключается в установлении социального и нравственного порядка sui generis. Люди оказываются связанными друг с другом, тогда как без этого они оставались бы независимыми; вместо того чтобы развиваться обособленно, они объединяют свои усилия; они становятся солидарными, причем такой солидарностью, которая действует не только в краткие моменты обмена услугами, но простирается гораздо дальше.

Разве брачная солидарность, например, в том виде, в каком она существует сегодня у наиболее культурных народов, не дает чувствовать свое действие в каждый момент и во всех деталях жизни? С другой стороны, общества, создаваемые разделением труда, неизбежно несут на себе его печать. Имея это особое происхождение, они не могут походить на союзы, определяемые притяжением подобного к подобному; они должны быть устроены иначе, покоиться на иных основаниях, опираться на иные чувства.

Если социальные отношения, порождаемые разделением труда, часто сводили к одному лишь обмену, то лишь потому, что не понимали, что обмен предполагает и к чему он ведет. Он предполагает, что два существа взаимно зависят друг от друга, потому что оба они неполны, и он лишь внешне выражает эту взаимную зависимость. Он является, следовательно, лишь поверхностным выражением внутреннего и более глубокого состояния. Именно потому, что это состояние постоянно, оно порождает целый механизм образов, функционирующий с непрерывностью, которой лишен обмен. Образ того, кто нас дополняет, становится в нас самих неотделим от нашего собственного образа не только потому, что он часто с ним ассоциируется, но прежде всего потому, что он является его естественным дополнением: он становится, следовательно, составной и постоянной частью нашего сознания, до такой степени, что мы уже не можем без него обходиться и ищем все, что может усилить его энергию. Вот почему мы любим общество того, кого он представляет, поскольку присутствие выражаемого им объекта, переводя его в состояние актуального восприятия, придает ему большую рельефность. Напротив, мы страдаем от всех обстоятельств, которые, подобно разлуке или смерти, препятствуют его возвращению или ослабляют его живость.

Как бы ни был краток этот анализ, его достаточно, чтобы показать, что этот механизм не тождествен тому, который служит основой для чувств симпатии, источником которых является сходство. Конечно, солидарность между нами и другим человеком возможна лишь тогда, когда образ другого соединяется с нашим собственным. Но когда это соединение является следствием сходства обоих образов, оно состоит в склеивании (агглютинации). Оба представления становятся солидарными потому, что, будучи неразличимыми полностью или частично, они сливаются воедино, и они солидарны лишь в той мере, в какой они сливаются. Напротив, в случае разделения труда они находятся вне друг друга и связаны лишь потому, что они различны. Следовательно, чувства не могут быть одинаковыми в обоих случаях, как и вытекающие из них социальные отношения.

Это приводит нас к вопросу о том, не играет ли разделение труда ту же роль в более обширных группах; не состоит ли его функция в современных обществах, где оно достигло известного нам развития, в интеграции социального тела, в обеспечении его единства. Вполне законно предположить, что только что рассмотренные нами факты воспроизводятся и здесь, но в более широком масштабе; что эти великие политические общества также могут сохранять свое равновесие лишь благодаря специализации задач; что разделение труда служит если не единственным, то, по крайней мере, главным источником социальной солидарности. Именно на этой точке зрения стоял Конт. Из всех социологов, насколько нам известно, он первый указал в разделении труда на нечто иное, нежели чисто экономическое явление. Он видел в нему «наиболее существенное условие общественной жизни», при условии, однако, если его понимать «во всем его рациональном объеме, то есть применять его к совокупности всех наших разнообразных операций вообще, вместо того чтобы ограничивать его, как это обычно делается, одними лишь материальными применениями». Рассматриваемое под этим углом, говорит он, «оно непосредственно ведет к тому, чтобы рассматривать не только индивидов и классы, но также во многих отношениях и различные народы как участвующие одновременно, каждый своим особым образом и в своей особой, точно определенной степени, в огромном и общем деле, неизбежное постепенное развитие которого связывает, кроме того, современных деятелей с целым рядом их предшественников и даже с чередой их преемников. Следовательно, именно непрерывное распределение различных человеческих трудов главным образом и составляет социальную солидарность, становясь элементарной причиной расширения и возрастающей сложности социального организма»105.

Если бы эта гипотеза была доказана, разделение труда играло бы гораздо более важную роль, нежели та, которую ему обычно приписывают. Оно служило бы не просто для того, чтобы наделять наши общества роскошью, пусть завидной, но излишней; оно было бы условием их существования. Именно им, или, по крайней мере, преимущественно им обеспечивалась бы их сплоченность; именно оно определяло бы существенные черты их устройства. В силу одного этого, и хотя мы еще не в состоянии решить этот вопрос со всей строгостью, можно, однако, уже сейчас предвидеть, что если такова действительно функция разделения труда, то она должна иметь нравственный характер, поскольку потребности в порядке, гармонии, социальной солидарности обычно признаются нравственными.

Но прежде чем исследовать, обосновано ли это общее мнение, необходимо проверить высказанную нами гипотезу о роли разделения труда. Посмотрим, действительно ли в тех обществах, в которых мы живем, социальная солидарность вытекает главным образом из него.

III

Но как приступить к этой проверке?

Нам предстоит не просто исследовать, существует ли в обществах этого рода социальная солидарность, происходящая от разделения труда. Это очевидная истина, поскольку разделение труда в них очень развито и производит солидарность. Но нам необходимо прежде всего определить, в какой мере производимая им солидарность способствует общей интеграции общества: ибо только тогда мы узнаем, до какой степени она необходима, является ли она существенным фактором социальной сплоченности или же, напротив, представляет собой лишь дополнительное и второстепенное условие. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сравнить эту социальную связь с другими, дабы измерить долю, которая принадлежит ей в общем эффекте; для этого необходимо начать с классификации различных видов социальной солидарности.