Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 27)

Впрочем, если проанализировать этот плохо определенный комплекс, называемый цивилизацией, то обнаружится, что составляющие его элементы лишены какого-либо нравственного характера.

Особенно это верно в отношении экономической деятельности, которая всегда сопутствует цивилизации. Она не только не служит прогрессу нравственности, но именно в крупных промышленных центрах преступления и самоубийства наиболее многочисленны; во всяком случае, очевидно, что она не обнаруживает тех внешних признаков, по которым узнаются нравственные факты. Мы заменили дилижансы железными дорогами, парусные суда – трансатлантическими лайнерами, мелкие мастерские – мануфактурами; вся эта кипучая деятельность обычно считается полезной, но в ней нет ничего нравственно обязательного. Ремесленник или мелкий промышленник, сопротивляющиеся этому всеобщему течению и упорно остающиеся при своих скромных предприятиях, исполняют свой долг ничуть не хуже, чем крупный фабрикант, покрывающий страну заводами и объединяющий под своим началом целую армию рабочих. Нравственное сознание народов в этом не ошибается: оно предпочитает крупицу справедливости всем промышленным усовершенствованиям мира. Конечно, промышленная деятельность имеет свое оправдание; она отвечает определенным потребностям, но эти потребности не имеют нравственного характера.

Тем более это относится к искусству, которое абсолютно не приемлет ничего похожего на обязанность, ибо оно есть область свободы. Это роскошь и украшение, иметь которые, возможно, прекрасно, но которые никто не обязан приобретать: то, что избыточно, не может навязываться. Напротив, мораль – это необходимый минимум, насущная потребность, без которой общества не могут жить. Искусство отвечает нашей потребности бесцельно растрачивать свою активность, ради одного лишь удовольствия растрачивать ее, тогда как мораль принуждает нас следовать определенным путем к ясной цели: слово «обязанность» одновременно означает «принуждение». Таким образом, хотя искусство и может одушевляться нравственными идеями или соприкасаться с эволюцией собственно нравственных явлений, само по себе оно не является нравственным. Возможно, наблюдение даже показало бы, что как у отдельных людей, так и в обществах чрезмерное развитие эстетических способностей служит тревожным симптомом с точки зрения нравственности.

Из всех элементов цивилизации наука – единственный, который при определенных условиях приобретает нравственный характер. Действительно, общества все более склонны рассматривать как долг индивида развитие своего интеллекта путем усвоения установленных научных истин. Уже сейчас существует некоторый объем знаний, которым мы все должны обладать. Никто не обязан бросаться в гущу промышленной борьбы; никто не обязан быть художником; но в наше время каждый обязан не оставаться невеждой. Эта обязанность чувствуется даже настолько сильно, что в некоторых обществах она санкционируется не только общественным мнением, но и законом. Впрочем, не трудно заметить, откуда берется эта особая привилегия науки. Дело в том, что наука есть не что иное, как сознание, доведенное до наивысшей степени ясности. Но для того чтобы общества могли жить в тех условиях существования, которые им теперь созданы, необходимо, чтобы поле как индивидуального, так и социального сознания расширялось и освещалось. Действительно, поскольку среды, в которых они живут, становятся все более сложными и, следовательно, более подвижными, им для выживания необходимо часто меняться. С другой стороны, чем более темно сознание, тем более оно противится изменениям, потому что оно не замечает достаточно быстро ни необходимости меняться, ни того направления, в котором нужно меняться; напротив, просвещенное сознание умеет заранее подготовить способ приспособления к переменам. Вот почему необходимо, чтобы интеллект, направляемый наукой, принимал большее участие в течении коллективной жизни.

Однако знание, которым обязан обладать каждый, едва ли заслуживает названия науки. Это не сама наука, а в лучшем случае ее общая и наиболее тривиальная часть. Оно сводится к небольшому числу необходимых сведений, которые требуются от всех лишь потому, что они доступны всем. Наука в собственном смысле слова бесконечно превосходит этот обыденный уровень. Она включает в себя не только то, чего стыдно не знать, но и все, что только возможно знать. Она предполагает у тех, кто ею занимается, не те средние способности, которыми обладают все люди, а особые склонности. Вследствие этого, будучи доступна лишь избранным, она не обязательна; это вещь полезная и прекрасная, но она не настолько необходима, чтобы общество требовало ее в обязательном порядке. Владеть ею выгодно; но нет ничего безнравственного в том, чтобы ее не приобретать. Это поприще, открытое для инициативы каждого, но никто не принужден вступать на него. Человек не более обязан быть ученым, чем художником. Наука, следовательно, так же как искусство и промышленность, лежит вне морали90.

Если вокруг нравственного характера цивилизации велось столько споров, то лишь потому, что моралисты слишком часто не имеют объективного критерия для разграничения нравственных фактов и тех, которые таковыми не являются. Принято называть нравственным все, что обладает известным благородством и ценностью, все, что служит предметом сколько-нибудь возвышенных стремлений; благодаря этому чрезмерному расширению понятия цивилизацию и включили в область морали. Но область этики далеко не столь неопределенна; она охватывает все правила действия, которые императивно предписываются поведению и с которыми связана санкция, но не простирается далее этого. Следовательно, поскольку в цивилизации нет ничего, что соответствовало бы этому критерию нравственности, она морально безразлична. Если бы, таким образом, роль разделения труда заключалась лишь в том, чтобы сделать возможной цивилизацию, оно разделяло бы тот же нейтралитет по отношению к морали.

Именно потому, что у разделения труда обычно не видели иной функции, предложенные теории разделения труда столь несостоятельны. В самом деле, даже если предположить, что в морали существует нейтральная зона, разделение труда никак не может в ней находиться91. Если оно не благо, то оно зло; если оно не нравственно, оно представляет собой нравственный упадок. Поэтому, если оно не служит ничему иному, мы впадаем в неразрешимые антиномии, поскольку экономические выгоды, которые оно приносит, уравновешиваются нравственным вредом, а так как невозможно вычесть одну из другой эти две разнородные и несопоставимые величины, то нельзя определить, какая из них перевешивает, а следовательно, невозможно и принять решение. Ссылаясь на примат морали, станут радикально осуждать разделение труда. Но помимо того, что этот последний довод всегда представляет собой своего рода научный переворот, очевидная необходимость специализации делает эту позицию совершенно неприемлемой.

Более того, если бы разделение труда не выполняло никакой иной роли, оно не только было бы лишено нравственного характера, но не было бы видно вообще, какое основание для существования оно может иметь. Мы увидим далее, что сама по себе цивилизация не имеет внутренней и абсолютной ценности; ценность ей придает то, что она отвечает определенным потребностям. Между тем, как будет доказано ниже92, эти потребности сами являются следствием разделения труда. Именно потому, что последнее связано с увеличением утомления, человек вынужден искать в качестве дополнительного возмещения те блага цивилизации, которые иначе не имели бы для него никакого интереса. Если бы, следовательно, разделение труда не отвечало никаким иным потребностям, его единственная функция сводилась бы к ослаблению им же вызванных последствий, к залечиванию нанесенных им же ран. В этих условиях его, быть может, и пришлось бы терпеть по необходимости, но не было бы никаких причин желать его, поскольку оказываемые им услуги сводились бы лишь к возмещению причиняемых им потерь.

Все, следовательно, побуждает нас искать у разделения труда другую функцию. Некоторые факты обыденного наблюдения укажут нам путь к решению.

II

Каждому известно, что мы любим тех, кто на нас похож, кто думает и чувствует так же, как мы. Однако противоположное явление встречается не менее часто. Очень часто мы чувствуем влечение к людям, которые на нас не похожи, именно потому, что они на нас не похожи. Эти факты кажутся настолько противоречивыми, что во все времена моралисты колебались в определении истинной природы дружбы и выводили ее то из одной, то из другой причины. Греки уже задавались этим вопросом. «О дружбе, – говорит Аристотель, – ведется немало споров. Одни полагают, что она состоит в некотором сходстве и что сходные люди любят друг друга: отсюда пословица „гусь свинье не товарищ“, а „рыбак рыбака видит издалека“, и другие подобные изречения. Другие же, напротив, утверждают, что все сходные люди соперничают друг с другом, как гончары. Существуют и иные объяснения, более возвышенные, заимствованные из созерцания природы. Так, Еврипид говорит, что иссохшая земля влюблена в дождь, а темное небо, полное дождя, в любовной ярости низвергается на землю. Гераклит утверждает, что прилаживается только противоположное, что прекраснейшая гармония рождается из различий, а раздор есть закон всякого становления»93.