Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 25)

Введение | Проблема

Хотя разделение труда существует очень давно, только в конце прошлого века общества начали осознавать этот закон, которому до тех пор они подчинялись почти бессознательно. Разумеется, еще в древности некоторые мыслители замечали его важность77; но Смит был первым, кто попытался разработать его теорию. Кстати, именно он создал это слово, которое общественная наука впоследствии одолжила биологии.

Сегодня это явление распространилось до такой степени, что бросается в глаза каждому. Больше не приходится питать иллюзий относительно тенденций нашей современной промышленности; она все сильнее тяготеет к мощным механизмам, крупным объединениям сил и капиталов и, следовательно, к крайнему разделению труда. Не только внутри фабрик занятия разделены и специализированы до бесконечности, но и каждое предприятие само по себе представляет собой специализацию, предполагающую существование других. Смит и Милль еще надеялись, что по крайней мере сельское хозяйство составит исключение из правила, видя в нем последнее убежище мелкой собственности. Хотя в подобных вопросах следует остерегаться чрезмерных обобщений, сегодня трудно отрицать, что главные отрасли сельскохозяйственного производства все сильнее вовлекаются во всеобщее движение78. Наконец, сама торговля стремится следовать за бесконечным разнообразием промышленных предприятий и отражать его во всех деталях; и пока эта эволюция совершается с неосознанной спонтанностью, экономисты, исследующие ее причины и оценивающие результаты, далеки от ее осуждения и борьбы с ней, провозглашая ее необходимость. Они видят в ней высший закон человеческих обществ и условие прогресса.

Однако разделение труда не ограничивается одной экономической сферой; его растущее влияние можно заметить в самых разных областях жизни общества. Политические, административные, судебные функции специализируются все сильнее. То же самое происходит с художественными и научными функциями. Мы далеки от тех времен, когда философия была единственной наукой; она распалась на множество специальных дисциплин, каждая из которых имеет свой предмет, свой метод, свой дух. «От полувека к полувеку люди, оставившие след в науках, становились все более узкими специалистами»79.

Пытаясь определить характер занятий самых прославленных ученых за последние два столетия, Декандоль заметил, что во времена Лейбница и Ньютона ему пришлось бы писать «почти всегда два или три обозначения для каждого ученого; например, астроном и физик, или математик, астроном и физик, либо пользоваться исключительно общими терминами, такими как философ или естествоиспытатель. Но даже этого было бы недостаточно. Математики и естествоиспытатели порой были эрудитами или поэтами. Даже в конце XVIII века потребовались бы множественные обозначения, чтобы в точности указать, чем замечательны в различных областях наук и словесности такие люди, как Вольф, Галлер, Бонне. В XIX веке эта трудность исчезла или, по крайней мере, стала крайне редкой»80.

Ученый теперь не только не занимается одновременно разными науками, он не охватывает даже всей полноты какой-то одной науки. Круг его изысканий сужается до определенного класса вопросов или даже до одной-единственной задачи. В то же время научная деятельность, которая прежде почти всегда совмещалась с каким-либо другим, более прибыльным занятием (врача, священника, судьи, военного), все более становится самодостаточной. Декандоль даже предвидит, что в близком будущем профессии ученого и преподавателя, сегодня еще столь тесно связанные, окончательно разделятся.

Недавние умозрения биологической философии помогли нам окончательно увидеть в разделении труда факт такой всеобщности, о которой экономисты, впервые заговорившие о нем, не могли и подозревать. В самом деле, со времен трудов Вольфа, Бэра, Мильн-Эдвардса известно, что закон разделения труда применим к организмам так же, как и к обществам; утверждали даже, будто организм занимает тем более высокое место на животной шкале, чем более специализированы его функции. Это открытие привело одновременно к безмерному расширению сферы действия разделения труда и к отнесению его истоков в бесконечно далекое прошлое, так как оно оказывается почти одновременным с появлением жизни на земле. Это уже не просто общественный институт, берущий начало в человеческом разуме и воле; это явление общей биологии, условия которого следует искать, по-видимому, в коренных свойствах органической материи. Разделение общественного труда предстает теперь лишь особым видом этого всеобщего процесса; и общества, подчиняясь данному закону, словно уступают течению, которое возникло задолго до них и увлекает в том же направлении весь живой мир.

Подобный факт, очевидно, не может происходить, не затрагивая глубоко нашего нравственного устройства; ведь развитие человека пойдет в двух совершенно различных направлениях в зависимости от того, отдадимся мы этому движению или будем ему сопротивляться. Но тогда возникает неотложный вопрос: какое из этих двух направлений мы должны предпочесть? Состоит ли наш долг в том, чтобы стремиться стать завершенным и цельным существом, самодостаточным целым, или же, напротив, в том, чтобы быть лишь частью целого, органом какого-то организма? Одним словом, является ли разделение труда, будучи законом природы, также и нравственным правилом человеческого поведения, и если оно обладает этим характером, то по каким причинам и в какой мере? Нет нужды доказывать важность этой практической проблемы; ведь как бы ни относились к разделению труда, все чувствуют, что оно есть и все более становится одной из главных основ общественного порядка.

Этот вопрос часто вставал перед нравственным сознанием народов, но в смутной форме и не находя никакого решения. Сталкиваются две противоположные тенденции, и ни одна из них не может одержать над другой полной и бесспорной победы.

Несомненно, общественное мнение, по-видимому, все более склоняется к тому, чтобы сделать из разделения труда обязательное правило поведения, предписать его как долг. Тех, кто уклоняется от него, правда, не карают определенным законом наказанием, но их порицают. Мы миновали те времена, когда совершенным человеком нам казался тот, кто умел интересоваться всем, ни к чему не привязываясь исключительно, был способен все оценить и все понять, находя способ соединить и воплотить в себе все самое изысканное, что было в цивилизации. Сегодня эта всесторонняя культура, прежде столь восхваляемая, кажется нам лишь вялой и расслабленной дисциплиной81. Чтобы бороться с природой, мы нуждаемся в более мощных способностях и более производительной энергии. Мы хотим, чтобы деятельность не рассеивалась по широкой поверхности, а сосредоточивалась, выигрывая в интенсивности то, что теряет в широте. Мы с недоверием относимся к слишком гибким талантам, которые, будучи одинаково пригодны для любого дела, отказываются выбрать себе особую роль и придерживаться ее.

Мы испытываем отчуждение к тем людям, чья единственная забота – развивать и тренировать все свои способности, не находя им никакого определенного применения и не жертвуя ни одной из них, словно каждый из них должен быть самодостаточным и составлять независимый мир. Нам кажется, что это состояние обособленности и неопределенности несет в себе нечто антиобщественное. «Порядочный человек» прежних времен для нас теперь не более чем дилетант, и мы отказываем дилетантизму в какой-либо нравственной ценности; мы мы видим совершенство скорее в компетентном человеке, который стремится не к полноте, а к созиданию, имеет очерченную задачу и посвящает себя ей, исполняет свою службу, ведет свою борозду.

«Совершенствоваться, – пишет Секретан, – значит учиться своей роли, делать себя способным выполнять свою функцию… Мера нашего совершенства уже не заключается в самодовольстве, в рукоплесканиях толпы или одобрительной улыбке изысканного дилетантизма, но в сумме оказанных услуг и в нашей способности оказывать их и впредь»82. Оттого и нравственный идеал, прежде единый, простой и безличный, становится все более разнообразным. Мы больше не думаем, будто исключительный долг человека – воплощать в себе качества человека вообще; мы полагаем, что он в не меньшей мере обязан обладать качествами, соответствующими его делу.

Это состояние общественного мнения обнаруживается, среди прочего, в том все более специальном характере, который принимает образование. Мы все сильнее убеждаемся в необходимости не подчинять всех наших детей одинаковому обучению, как если бы они все должны были вести общую жизнь, а воспитывать их по-разному, готовя к различным функциям, которые они будут призваны выполнять. Одним словом, в одном из своих аспектов категорический императив нравственного сознания принимает следующий вид: сделай себя способным с пользой выполнять определенную функцию.

Однако наряду с этими фактами можно привести и другие, противоречащие им. Если общественное мнение и одобряет закон разделения труда, то не без определенного беспокойства и колебания. Предписывая людям специализироваться, оно всегда словно боится, как бы они не специализировались чрезмерно. Рядом с максимами, восхваляющими интенсивный труд, существуют другие, не менее распространенные, указывающие на его опасности.