Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 24)

Мы надеемся, что эта книга послужит по крайней мере к тому, чтобы поколебать это предубеждение; ведь из нее будет видно, что наука может помочь нам найти направление, в котором мы должны ориентировать наше поведение, определить тот идеал, к которому мы смутно стремимся. Однако мы поднимемся к этому идеалу лишь после того, как исследуем реальность, и мы выведем его из нее; но разве возможно поступать иначе? Даже самые безудержные идеалисты не могут следовать иному методу, поскольку идеал ни на чем не основывается, если его корни не уходят в действительность. Вся разница лишь в том, что они исследуют реальность крайне поверхностно, часто даже довольствуясь тем, что возводят движение своего чувства, живое стремление своего сердца (которое само является лишь фактом) в некий императив, перед которым они преклоняют свой разум и требуют, чтобы мы преклонили наш.

Возражают, что методу наблюдения недостает правил для оценки собранных фактов. Но это правило выводится из самих фактов, и у нас будет случай это доказать. Прежде всего, существует состояние нравственного здоровья, которое одна только наука способна компетентно определить; и поскольку оно нигде не реализовано в полной мере, стремление приблизиться к нему уже само по себе представляет идеал. Кроме того, условия этого состояния меняются по мере преобразования обществ, и самые серьезные практические проблемы, которые нам приходится решать, как раз и состоят в том, чтобы заново определить его в зависимости от изменений, произошедших в среде. Между тем наука, открывая нам закон изменений, через которые оно уже прошло, позволяет предвидеть те изменения, которые происходят в настоящее время и которых требует новый порядок вещей. Если мы знаем, в каком направлении эволюционирует право собственности по мере того, как общества увеличиваются в объеме и плотности, и если дальнейший рост объема и плотности делает необходимыми новые изменения, мы сможем их предвидеть, а предвидя – желать их заранее.

Наконец, сравнивая нормальный тип с самим собой (что является строго научной операцией), мы можем обнаружить, что он не вполне согласуется с собой, что он содержит противоречия, то есть несовершенства, и попытаться устранить или исправить их; вот новая цель, которую наука предлагает воле. Но, скажут нам, если наука и предвидит, она не повелевает. Это верно; она говорит лишь о том, что необходимо для жизни. Но как не заметить, что при условии, если человек хочет жить, простейшая операция немедленно превращает установленные ею законы в повелительные правила поведения? Безусловно, тогда она превращается в искусство; но переход от одной к другому совершается непрерывно. Остается выяснить, должны ли мы хотеть жить; мы полагаем, что даже перед лицом этого предельного вопроса наука не безмолвствует75.

Но если наука о морали и не делает нас равнодушными или покорными созерцателями действительности, она в то же время учит нас относиться к ней с величайшей осторожностью, внушая нам мудро-консервативный дух. Некоторые теории, именующие себя научными, справедливо упрекали в разрушительном и революционном характере; однако они научны лишь по названию. На самом деле они конструируют, но не наблюдают. Они видят в морали не совокупность устоявшихся фактов, подлежащих изучению, а своего рода постоянно отменяемое законодательство, которое каждый мыслитель учреждает заново. Реально практикуемая людьми мораль рассматривается в таком случае лишь как набор привычек и предрассудков, имеющих ценность лишь тогда, когда они соответствуют доктрине; а поскольку эта доктрина выводится из принципа, полученного не путем наблюдения над нравственными фактами, а заимствованного из посторонних наук, она неизбежно будет во многих пунктах противоречить существующему нравственному порядку.

Мы же менее кого бы то ни было подвержены этой опасности, поскольку мораль для нас – это система осуществленных фактов, связанная со всеобщей системой мира. Между тем факт невозможно изменить в один миг, даже когда это желательно. К тому же, поскольку он солидарен с другими фактами, его нельзя изменить без того, чтобы не задеть их, а рассчитать заранее конечный результат этой цепи последствий часто бывает чрезвычайно трудно; поэтому даже самый смелый ум становится сдержанным перед лицом подобных рисков.

Наконец, и это главное: всякий жизненно важный факт – а именно таковы нравственные факты – в общем случае не может сохраняться, если он не приносит какой-то пользы, если он не отвечает какой-то потребности; поэтому, пока не доказано обратное, он имеет право на наше уважение. Разумеется, случается так, что он оказывается не совсем таким, каким должен быть, и, следовательно, возникает необходимость вмешательства, что мы только что и показали. Но это вмешательство тогда ограничено: его целью является не создание с нуля какой-то морали рядом с господствующей или над ней, а исправление последней или ее частичное улучшение.

Так исчезает антитеза, которую часто пытались установить между наукой и моралью – этот грозный аргумент, в котором мистики всех времен стремились потопить человеческий разум. Для регулирования наших отношений с людьми нет необходимости прибегать к иным средствам, нежели те, что служат нам для регулирования наших отношений с вещами; методически применяемого размышления достаточно в обоих случаях. Примиряет же науку и мораль наука о морали; ведь одновременно с тем, как она учит нас уважать нравственную действительность, она дает нам и средства для ее улучшения.

Поэтому мы полагаем, что к чтению этой работы можно и нужно приступать без недоверия и задних мыслей. Тем не менее, читатель должен быть готов встретить здесь положения, которые вступят в противоречие с некоторыми общепринятыми мнениями. Поскольку мы испытываем потребность понимать или верить, будто понимаем мотивы нашего поведения, размышление обратилось к морали задолго до того, как она стала предметом науки. Определенный способ представления и объяснения главных фактов нравственной жизни стал для нас привычным, хотя он и не имеет ничего общего с научным; ведь он складывался случайно и без метода, являясь результатом беглых, поверхностных наблюдений, сделанных, так сказать, мимоходом. Если не освободиться от этих готовых суждений, очевидно, что невозможно будет войти в суть последующих рассуждений: наука, здесь как и везде, предполагает полную свободу ума. Необходимо избавиться от этих способов видения и оценки, которые укоренились в нас в силу долгой привычки; нужно строго подчинить себя дисциплине методического сомнения. Это сомнение, впрочем, безопасно; ведь оно направлено не на саму нравственную действительность, существование которой не ставится под вопрос, а на то объяснение, которое дает ей некомпетентное и плохо информированное размышление.

Мы должны поставить себе за правило не принимать ни одного объяснения, которое не опиралось бы на подлинные доказательства. Читатель сам сможет судить о приемах, которые мы использовали для придания нашим доказательствам наибольшей строгости. Чтобы подчинить науке какую-либо область фактов, недостаточно просто внимательно наблюдать их, описывать и классифицировать; но, что гораздо труднее, нужно еще, по выражению Декарта, найти ту сторону, с которой они становятся научными, то есть открыть в них некий объективный элемент, допускающий точное определение и, по возможности, измерение. Мы стремились удовлетворить этому условию любой науки.

В частности, будет видно, как мы изучали общественную солидарность через систему правовых правил; как при исследовании причин мы отбрасывали все, что слишком сильно зависит от личных суждений и субъективных оценок, с тем чтобы дойти до некоторых фактов социальной структуры, достаточно глубоких, чтобы они могли стать объектами понимания и, следовательно, науки. В то же время мы поставили себе за закон отказаться от метода, которому слишком часто следуют социологи, удовлетворяющиеся для доказательства своего тезиса беспорядочным и случайным цитированием более или менее внушительного числа подтверждающих фактов без заботы о фактах противоположных; мы же стремились ставить настоящие эксперименты, то есть проводить методические сравнения.

Тем не менее, какие бы предосторожности ни принимались, совершенно очевидно, что подобные попытки могут быть пока лишь весьма несовершенными; но какими бы дефектными они ни были, мы полагаем, что делать их необходимо. Ведь существует лишь один способ создавать науку – это дерзать, но действовать методически. Разумеется, невозможно начать ее построение при полном отсутствии исходного материала. Но, с другой стороны, люди тешат себя тщетной надеждой, полагая, будто лучший способ подготовить ее приход – терпеливо накапливать сначала все материалы, которыми она воспользуется; ведь узнать, в каких именно материалах она нуждается, можно лишь тогда, когда у нее уже есть какое-то представление о самой себе и своих потребностях, то есть когда она уже существует.

Что касается вопроса, послужившего отправной точкой для этой работы, то это вопрос об отношениях между индивидуальной личностью и общественной солидарностью. Как получается, что, становясь более автономным, индивид в то же время теснее зависит от общества? Как он может быть одновременно более личным и более солидарным? Ведь несомненно, что эти два движения, какими бы противоречивыми они ни казались, развиваются параллельно. Именно такую задачу мы перед собой и поставили. Нам показалось, что это кажущееся противоречие разрешается благодаря трансформации общественной солидарности, вызванной непрерывным развитием разделения труда. Вот почему мы пришли к тому, чтобы сделать последнее предметом нашего исследования76.