Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 23)

Возможно, теперь станет легче понять выводы, к которым мы пришли в конце нашей книги «Самоубийство»71. Там мы уже предлагали сильную корпоративную организацию в качестве средства борьбы с недугом, о существовании которого свидетельствует рост числа самоубийств, наряду со многими другими симптомами. Некоторые критики сочли это средство несоразмерным масштабам зла. Однако они заблуждались относительно истинной природы корпорации, ее места в общей системе нашей коллективной жизни и тех пагубных последствий, к которым привело ее исчезновение. Они усматривали в ней лишь утилитарную ассоциацию, полезную только для лучшего устроения экономических интересов, тогда как в действительности она призвана быть важнейшим элементом нашей социальной структуры. Отсутствие корпоративных институтов создает в организации такого народа, как наш, пустоту, важность которой трудно переоценить. Нам недостает целой системы органов, необходимых для нормального течения совместной жизни. Подобный порок устройства, очевидно, представляет собой не локальный недуг, ограниченный одной областью общества; это болезнь всего организма (totius substantiae), и потому попытка положить ей конец неизбежно повлечет за собой самые широкие последствия. На кону стоит общее здоровье социального тела.

Это, однако, не означает, что корпорация является своего рода панацеей от всех бед. Кризис, который мы переживаем, порожден не одной-единственной причиной. Чтобы преодолеть его, недостаточно просто установить какое-либо регулирование там, где оно требуется; нужно, кроме того, чтобы оно было справедливым. Между тем, как мы скажем далее, «до тех пор, пока будут существовать богатые и бедные от рождения, не может быть справедливого договора» и справедливого распределения общественных благ72.

Но если корпоративная реформа и не избавляет от необходимости проведения других реформ, она служит первоочередным условием их эффективности. Представим себе, что наконец осуществлено главное условие идеальной справедливости, предположим, что люди вступают в жизнь в состоянии полного экономического равенства, то есть богатство полностью перестало передаваться по наследству. Проблемы, с которыми мы боремся, не разрешились бы от одного этого. В самом деле, всегда будет существовать экономический аппарат и различные агенты, участвующие в его работе; следовательно, для каждого вида производства нужно будет определить их права и обязанности. Необходимо, чтобы в каждой профессии сложился свод правил, устанавливающих меру труда, справедливое вознаграждение различных работников, их обязанности друг перед другом и перед обществом и т.д. Мы окажемся перед чистым листом бумаги ничуть не меньше, чем сейчас. Оттого, что богатство перестает передаваться по прежним принципам, состояние анархии не исчезнет, поскольку оно вызвано не просто тем, что блага находятся в одних руках, а не в других, но тем, что деятельность, связанная с этими благами, не урегулирована; а урегулирована по мановению волшебной палочки она не будет, как только в этом возникнет надобность, если предварительно не будут созданы и организованы силы, необходимые для установления этого регулирования.

Более того: возникли бы новые трудности, которые остались бы неразрешимыми без корпоративной организации. До сих пор именно семья – либо через коллективную собственность, либо через институт наследования – обеспечивала непрерывность экономической жизни: она или владела и пользовалась благами нераздельно, или же, с того момента как пошатнулся старый семейный коммунизм, именно она наследовала их в лице ближайших родственников после смерти владельца73. В первом случае не происходило даже перехода имущества в связи со смертью, и отношения между вещами и людьми оставались прежними, не меняясь со сменой поколений; во втором случае переход совершался автоматически, и не возникало момента, когда бы имущество оставалось бесхозным. Но если семья более не должна выполнять эту роль, необходимо, чтобы ее заменил в этой функции иной социальный орган. Ведь существует лишь один способ не допустить периодической приостановки функционирования вещей: нужно, чтобы некоторая столь же долговечная, как семья, группа либо сама владела и пользовалась ими, либо принимала их после каждой смерти, чтобы передавать при необходимости другому индивидуальному владельцу для их использования. Однако мы говорили и еще повторим, сколь мало приспособлено государство для решения этих экономических задач, слишком частных для него. Следовательно, только профессиональная группа способна успешно справиться с этим делом. Она действительно отвечает двум необходимым условиям: она слишком близко соприкасается с экономической жизнью, чтобы не чувствовать всех ее потребностей, и при этом обладает долговечностью, не уступающей долговечности семьи. Но для выполнения этой задачи необходимо, чтобы она существовала, обрела достаточную прочность и зрелость, позволяющие ей соответствовать новой и сложной роли, которая на нее возлагается.

Если проблема корпорации и не является единственной, требующей общественного внимания, то она, безусловно, самая неотложная: ведь к остальным вопросам нельзя будет даже подступиться, пока не решится этот. Ни одно сколько-нибудь важное изменение не сможет войти в правовой порядок, если предварительно не создать орган, необходимый для утверждения нового права. Вот почему бесплодно тратить время на слишком детальные поиски того, каким должно быть это право; при нынешнем состоянии наших научных знаний мы можем предвидеть его лишь в самых грубых и всегда сомнительных чертах. Куда важнее немедленно приступить к делу, созидая те моральные силы, которые только и способны определить это право в процессе его претворения в жизнь!

Предисловие к первому изданию

Эта книга представляет собой прежде всего попытку рассмотреть факты нравственной жизни по методу положительных наук. Однако этому слову придавали значение, которое искажает его смысл и не совпадает с нашим. Моралисты, которые выводят свое учение не из априорного принципа, а из некоторых положений, заимствованных из одной или нескольких положительных наук – таких как биология, психология, социология, – называют свою мораль научной. Мы не намерены следовать этому методу. Мы хотим не выводить мораль из науки, а создавать науку о морали, что представляет собой совершенно иное дело.

Нравственные факты – такие же явления, как и любые другие; они состоят из правил действия, узнаваемых по определенным отличительным признакам; следовательно, должна существовать возможность наблюдать их, описывать, классифицировать и искать объясняющие их законы. Именно это мы и собираемся сделать для некоторых из них. Нам могут возразить, указав на существование свободы. Но если она действительно предполагает отрицание всякого определенного закона, то она является непреодолимым препятствием не только для психологических и социальных наук, но и для всех вообще наук; ведь поскольку человеческие волеизъявления всегда связаны с какими-то внешними движениями, она делает детерминизм столь же непостижимым вне нас, сколь и внутри. Тем не менее, никто не оспаривает возможность физических и естественных наук. Мы требуем того же права и для нашей науки74.

Понятая таким образом, эта наука не противостоит никакой философии, поскольку она располагается на совершенно иной почве. Возможно, мораль имеет некоторую трансцендентную цель, недостижимую для опыта; этим пусть занимается метафизик. Но прежде всего несомненно то, что она развивается в истории и под воздействием исторических причин, и что она выполняет определенную функцию в нашей земной жизни. Если в данный момент она такова, а не иная, то это потому, что условия, в которых живут люди, не позволяют ей быть другой; доказательством служит то, что она меняется тогда и только тогда, когда меняются эти условия.

Сегодня уже невозможно верить, будто нравственная эволюция состоит в развитии одной и той же идеи, которая, будучи смутной и неопределенной у первобытного человека, постепенно проясняется и уточняется благодаря самопроизвольному прогрессу просвещения. Если у древних римлян не было того широкого представления о человечестве, какое мы имеем сегодня, то это происводило не из-за ошибки, вызванной узостью их ума, а из-за того, что подобные идеи были несовместимы с природой римского полиса. Наш космополитизм не мог возникнуть там в большей мере, чем растение способно прорасти на почве, неспособной его пропитать; к тому же для Рима он мог быть лишь началом смерти. И наоборот, если впоследствии он все же появился, то это произошло не в результате философских открытий; не потому, что наши умы открылись истинам, которых они ранее не признавали, а потому, что в структуре обществ произошли изменения, сделавшие необходимым это изменение в нравах. Таким образом, мораль складывается, преобразуется и сохраняется по причинам опытного порядка; и наука о морали имеет целью определение именно этих причин.

Однако из того, что мы предлагаем себе прежде всего изучать действительность, вовсе не следует, будто мы отказываемся от ее улучшения. Мы сочли бы, что наши изыскания не стоят и часа труда, если бы они имели лишь умозрительный интерес. Если мы тщательно отделяем теоретические проблемы от практических, то делаем это не для того, чтобы пренебрегать последними, а наоборот, чтобы получить возможность лучше их разрешать. Тем не менее, вошло в привычку упрекать всех, кто берется за научное изучение морали, в неспособности сформулировать идеал. Говорят, будто уважение к факту не позволяет им выйти за его пределы, что они могут лишь наблюдать то, что есть, но не способны дать нам правила поведения на будущее.