Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 21)

Это в некотором роде обособленное положение объясняется самими условиями их возникновения. Они появляются в период, когда ремесла только начинают развиваться. Но на протяжении долгого времени ремесла оставались лишь побочной и второстепенной формой общественной деятельности римлян. Рим был по преимуществу обществом земледельческим и военным. Как земледельческое общество, он разделялся на роды (gentes) и курии; собрания по центуриям отражали скорее военное устройство. Что касается промышленных функций, они были слишком примитивны, чтобы оказывать влияние на политическую структуру полиса59.

К тому же вплоть до весьма позднего периода римской истории ремесла клеймились моральным осуждением, не позволявшим им занять прочное положение в государстве. Разумеется, наступили времена, когда их общественное положение улучшилось. Однако сам способ, каким было достигнуто это улучшение, весьма показателен. Чтобы заставить уважать свои интересы и играть роль в общественной жизни, ремесленники вынуждены были прибегать к незаконным и чрезвычайным мерам. Они одолели презрение к себе лишь с помощью интриг, заговоров и тайной агитации60. Это служит лучшим доказательством того, что само по себе римское общество не было открыто для них.

И если впоследствии они все же вошли в структуру государства, став колесиками административной машины, то такое положение дел явилось для них не славным завоеванием, а тягостной зависимостью; если они тогда и вошли в государство, то не для того, чтобы занять место, на которое давали право их заслуги перед обществом, а лишь для того, чтобы правительственная власть могла надежнее за ними надзирать. «Корпорация, – пишет Левассер, – сделалась цепью, которая держала их в плену и которую императорская рука сжимала тем крепче, чем тяжелее был их труд или чем нужнее он был государству»61.

Совсем иное место занимают они в средневековых обществах. С самого начала, как только корпорация заявляет о себе, она предстает как естественное прибежище той части населения, которой суждено было сыграть столь значительную роль в государстве – буржуазии, или третьего сословия. Действительно, на протяжении долгого времени буржуа и ремесленники сливались воедино. «Буржуазия в XIII веке, – замечает Левассер, – состояла исключительно из людей ремесла. Класс судей и правоведов едва начинал складываться; люди науки все еще принадлежали к духовенству; число рантье было крайне ограничено, так как земельная собственность находилась тогда почти целиком в руках знати; простолюдинам оставался лишь труд в мастерской и за конторкой, и именно через промышленность или торговлю они завоевали свое положение в королевстве»62. То же самое наблюдалось и в Германии.

«Буржуа» и «горожанин» были синонимами, и, с другой стороны, нам известно, что немецкие города формировались вокруг постоянных рынков, открываемых сеньором на каком-либо участке своего владения63. Население, собиравшееся вокруг этих рынков и составившее впоследствии городское население, состояло почти исключительно из ремесленников и купцов. Поэтому слова forenses (пришлые) или mercatores (торговцы) безразлично служили для обозначения жителей городов, а jus civile (гражданское право) или городское право очень часто именовалось jus fori (рыночным правом). Таким образом, организация ремесел и торговли, по всей видимости, и представляла собой первоначальную структуру европейской буржуазии.

Поэтому, когда города освободились от опеки сеньоров и возникли коммуны, ремесленные цеха, опередившие и подготовившие это движение, легли в основу коммунального устройства. В самом деле, «почти во всех коммунах политическая система и выборы магистратов основаны на делении граждан по ремесленным цехам»64. Очень часто голосование шло по цехам, и одновременно выбирались как главы корпораций, так и руководители коммуны. «В Амьене, к примеру, ремесленники ежегодно собирались, чтобы избрать старост (мэров) каждого цеха или знамени; избранные старосты затем назначали двенадцать шеффенов, те назначали еще двенадцать, а коллегия шеффенов в свою очередь представляла старостам знамен троих кандидатов, из числа которых те выбирали мэра коммуны… В некоторых городах порядок выборов был еще сложнее, но повсюду политическое и муниципальное устройство было тесно связано с организацией труда»65.

И наоборот: подобно тому как коммуна являлась совокупностью ремесленных цехов, сам цех представлял собой коммуну в миниатюре, будучи прообразом, расширенной и развитой формой которого и стал коммунальный институт. Между тем мы знаем, какую роль сыграла коммуна в истории наших обществ, став со временем их краеугольным камнем. Следовательно, поскольку она представляла собой объединение корпораций и формировалась по их типу, именно корпорация в конечном счете послужила фундаментом для всей политической системы, родившейся из коммунального движения.

Мы видим, что в ходе истории ее значение и престиж чрезвычайно возросли. Если в Риме она начинала почти вне привычных общественных рамок, то в наших обществах она, напротив, послужила исходной основой. Это еще один резон для нас отказаться видеть в ней некий архаический институт, обреченный на исчезновение из истории. Ибо если в прошлом ее роль становилась все более жизненно важной по мере развития торговли и промышленности, то совершенно невероятно, чтобы новые экономические успехи могли лишить ее всякого смысла существования. Куда более оправданным выглядит прямо противоположное предположение66.

Однако набросанный очерк позволяет извлечь и другие уроки.

Прежде всего, он позволяет понять, почему корпорация временно впала в немилость около двух веков назад, и, соответственно, в каком направлении она должна измениться, чтобы вновь занять свое место среди наших общественных институтов. Мы только что видели, что в своей средневековой форме она была тесно переплетена с устройством коммуны. Эта солидарность не создавала затруднений до тех пор, пока сами ремесла сохраняли сугубо местный характер. Пока ремесленники и торговцы ориентировались главным образом на местных городских жителей или жителей ближайших окрестностей, то есть пока рынок был в основном локальным, ремесленный цех с его муниципальным устройством удовлетворял все потребности.

Однако положение изменилось с возникновением крупной промышленности; не будучи связанной непосредственно с городом, она не могла приспособиться к системе, созданной не для нее. Во-первых, крупное производство не обязательно размещается в городе; оно может утвердиться вне всякого существовавшего ранее сельского или городского поселения, отыскивая лишь те географические пункты, где ему легче снабжать себя ресурсами и откуда удобнее распространять свою продукцию. Во-вторых, сфера ее действия не ограничена каким-то определенным регионом, а клиентура набирается повсюду. Институт, столь глубоко укорененный в коммуне, каким была старая корпорация, не мог, следовательно, служить опорой и регулятором для формы коллективной деятельности, которая была абсолютно чужда коммунальной жизни.

И действительно, как только возникла крупная промышленность, она естественным образом оказалась вне корпоративного строя, из-за чего ремесленные цеха всеми силами старались затормозить ее развитие. Тем не менее она не была полностью освобождена от всякого регулирования: на первых порах государство напрямую играло для нее ту же роль, какую корпорации играли для мелкой торговли и городских ремесел. Королевская власть, даруя мануфактурам определенные привилегии, взамен подчиняла их своему контролю, о чем свидетельствует само наименование «королевских мануфактур». Но мы знаем, насколько государство не приспособлено к этой функции; прямая опека с его стороны неизбежно приобретала удушающий характер. Она стала практически невозможной, когда крупная промышленность достигла определенного уровня развития и разнообразия; вот почему классические экономисты справедливо требовали ее отмены.

Однако если корпорация в тогдашнем виде не могла приспособиться к этой новой форме индустрии, а государство не могло заменить собой прежнюю корпоративную дисциплину, отсюда вовсе не следовало, будто всякое регулирование отныне излишне; вывод заключался лишь в том, что старая корпорация должна была трансформироваться, чтобы продолжать выполнять свою роль в новых условиях экономической жизни. К несчастью, ей не хватило гибкости, чтобы реформироваться вовремя, и по этой причине она была сломлена. Поскольку она не сумела усвоить нарождающуюся новую жизнь, жизнь покинула ее, и накануне Революции она превратилась в омертвевшую субстанцию, инородное тело, удерживавшееся в социальном организме лишь силой инерции. Неудивительно, что настал момент, когда она была с силой оттуда исторгнута. Но само по себе разрушение не могло удовлетворить потребности, которые она не сумела восполнить. И в результате этот вопрос все еще стоит перед нами, ставший лишь более острым за столетие блужданий и бесплодных экспериментов.

Задача социолога отличается от задачи государственного деятеля. Мы не должны поэтому излагать во всех деталях, какой должна быть эта реформа. Нам достаточно указать ее общие принципы, которые вытекают из вышеизложенных фактов.