Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 20)

В то же время, пока этот результат складывается сам по себе и в силу вещей, он оказывается полезен, и осознание его полезности способствует его закреплению. Причем не одно только общество заинтересовано в создании этих специальных групп для регулирования развивающейся в них деятельности, которая в противном случае стала бы анархической; сам индивид находит в них источник радости. Ведь анархия мучительна для него самого. Он тоже страдает от трений и беспорядков, возникающих всякий раз, когда межличностные отношения не подчинены никакому регулирующему влиянию. Человеку не идет на пользу жить на военном положении среди своих ближайших сотоварищей. Ощущение всеобщей враждебности, вытекающее из него взаимное недоверие, напряжение, которого оно требует, представляют собой мучительные состояния, если они принимают хронический характер; если мы и любим войну, то любим также и радости мира, а последние представляют для людей тем большую ценность, чем глубже они социализированы, то есть (поскольку оба слова равнозначны) чем глубже они цивилизованы. Общая жизнь привлекательна, хотя одновременно и принудительна.

Безусловно, принуждение необходимо, чтобы побудить человека превзойти самого себя, надстроить над своей физической природой другую природу; но по мере того, как он учится ценить прелесть этого нового существования, у него рождается потребность в нем, и нет такой сферы деятельности, где бы он не искал ее со страстью. Вот почему, когда индивиды, имеющие общие интересы, объединяются, то происходит это не только ради защиты этих интересов, но ради самого объединения – чтобы больше не чувствовать себя потерянными среди противников, чтобы испытывать удовольствие от общения, от слияния в единое целое с другими людьми, то есть, в конечном счете, чтобы вести совместную моральную жизнь.

Семейная мораль сложилась точно так же. Из-за авторитета, которым семья пользуется в наших глазах, нам кажется, что если она была и остается школой преданности и самоотверженности, превосходным очагом нравственности, то лишь в силу особых качеств, которыми она обладает на правах привилегии и которых более нигде нет. Принято думать, будто кровное родство содержит в себе исключительно мощный источник морального сближения. Однако нам часто доводилось показывать55, что кровное родство вовсе не обладает той необычайной действенностью, которую ему приписывают. Доказательством служит то, что во множестве обществ люди, не связанные кровным родством, в большом количестве входят в состав семьи: так называемое искусственное родство устанавливается в таких случаях с чрезвычайной легкостью и влечет за собой все последствия естественного родства. И наоборот, очень часто случается так, что близкие кровные родственники оказываются морально или юридически чужими друг другу: таков, например, статус когнатов в римской семье.

Следовательно, семья обязана своими достоинствами не единству происхождения: это просто группа индивидов, оказавшихся сближенными друг с другом внутри политического общества благодаря особенно тесной общности идей, чувств и интересов. Кровное родство могло облегчить это сплочение, поскольку его естественным следствием является взаимное притяжение сознаний. Однако действовали и многие другие факторы: пространственная близость, солидарность интересов, потребность в объединении ради борьбы с общей опасностью или просто ради союза – все это было куда более мощными причинами сближения.

Между тем эти причины не уникальны для семьи; они обнаруживаются, хотя и в других формах, в корпорации. Если же первая из этих групп сыграла столь значительную роль в моральной истории человечества, то почему вторая должна быть к этому неспособна?

Разумеется, между ними всегда останется то различие, что члены семьи объединяют всю полноту своего существования, тогда как члены корпорации – лишь свои профессиональные заботы. Семья представляет собой своего рода целостное общество, влияние которого распространяется как на нашу экономическую деятельность, так и на религиозную, политическую, научную и т.д. Все мало-мальски важное из того, что мы совершаем даже за пределами дома, находит в ней отклик и вызывает соответствующие реакции. Сфера влияния корпорации в определенном смысле уже. Но при этом не следует упускать из виду то все более важное место, которое профессия занимает в жизни по мере углубления разделения труда; ведь поле индивидуальной деятельности все сильнее стремится замкнуться в границах функций, специально возложенных на индивида. К тому же, если влияние семьи и распространяется на все, оно может быть лишь самым общим; детали от нее ускользают. Наконец, и это главное, семья, утратив былую целостность и неделимость, потеряла вместе с тем и значительную часть своей эффективности. Поскольку сегодня она распадается с каждым новым поколением, человек проводит значительную часть своей жизни вдали от семейного влияния56.

Корпорация же не знает подобных перерывов, она непрерывна, как сама жизнь. Тот урон, который она может в некоторых отношениях нести по сравнению с семьей, не остается, следовательно, без компенсации.

Если мы сочли нужным сопоставить таким образом семью и корпорацию, то не только для того, чтобы провести между ними поучительную параллель, но и потому, что эти два института находятся в некотором родстве. Это показывает, в частности, история римских корпораций. Мы видели, что они складывались по модели домашнего союза, новой и расширенной формой которого они первоначально и являлись. Между тем профессиональная группа не напоминала бы до такой степени семейную группу, если бы между ними не существовало преемственной связи. И действительно, корпорация в некотором смысле стала наследницей семьи.

Пока производство остается исключительно сельскохозяйственным, его непосредственным органом служат семья и община, которая сама является лишь разновидностью большой семьи, и в иных органах оно не нуждается. Поскольку обмен не развит или развит слабо, жизнь земледельца не выводит его за рамки семейного круга. Так как экономическая деятельность не находит отклика за пределами дома, семья оказывается достаточной для ее регулирования и тем самым сама выступает в роли профессиональной группы.

Но все меняется с появлением ремесел. Ибо для того, чтобы жить ремеслом, нужны клиенты, а чтобы их найти, приходится выходить из дома; выходить приходится и для того, чтобы вступать в сношения с конкурентами, бороться с ними или договариваться. Впрочем, ремесла прямо или косвенно предполагают наличие городов, а города всегда складывались и пополнялись главным образом за счет переселенцев, то есть индивидов, покинувших свою родную среду. Таким образом складывалась новая форма деятельности, выходившая за рамки старого семейного уклада. Чтобы она не оставалась в неорганизованном состоянии, ей необходимо было создать новые рамки, соответствующие ее природе; иными словами, требовалось формирование вторичной группы нового типа. Именно так возникла корпорация: она пришла на смену семье в отправлении функции, которая изначально была домашней, но более не могла сохранять этот характер.

Подобное происхождение не позволяет приписывать ей ту врожденную аморальность, которую ей беспочвенно навязывают. Подобно тому как семья была средой, в которой вырабатывались домашнее право и мораль, корпорация является естественной средой для выработки профессиональной морали и права.

III

Однако для рассеяния всех предубеждений и наглядного доказательства того, что корпоративная система не является всего лишь пережитком прошлого, необходимо показать, какие изменения она должна и может претерпеть, чтобы приспособиться к современным обществам; ведь совершенно очевидно, что сегодня она не может оставаться такой, какой была в Средние века.

Чтобы подойти к этому вопросу методологически верно, следовало бы предварительно установить, как корпоративный строй развивался в прошлом и какие причины обусловили претерпеваемые им главные изменения. Тогда можно было бы с некоторой уверенностью предвидеть, чем он должен стать при тех условиях, в которых ныне находятся европейские общества. Но для этого потребовались бы сравнительные исследования, которые еще не проведены и которые мы не можем выполнить попутно. И все же, возможно, уже сейчас удастся наметить – хотя бы в самых общих чертах – основное направление этого развития.

Из предыдущего изложения уже ясно, что в Риме корпорация не была тем, чем она стала впоследствии в христианских обществах. Она отличалась не только более религиозным и менее профессиональным характером, но и местом, занимаемым ею в обществе. По крайней мере вначале, она была институтом внесоциальным. Историк, принимающийся разбирать на составные элементы политическую организацию римлян, не встречает в процессе анализа ни одного факта, указывающего на существование корпораций. Они не входили в римскую конституцию в качестве определенных и признанных единиц. Ни на одном из избирательных собраний, ни на одной из сходок войска ремесленники не собирались по коллегиям: профессиональная группа как таковая нигде не участвовала в общественной жизни – ни в полном составе, ни через постоянных представителей. Разве что вопрос может возникнуть в отношении трех или четырех коллегий, которые пытались отождествить с некоторыми центуриями, учрежденными Сервием Туллием (tignarii, aerarii, tibicines, cornicines); однако и этот факт недостаточно подтвержден57. Что касается остальных корпораций, то они определенно стояли вне официальной организации римского народа58.