Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 18)

Ни политическое общество в целом, ни государство, очевидно, не могут справиться с этой функцией; экономическая жизнь, будучи чрезвычайно специализированной и специализируясь с каждым днем все сильнее, ускользает от их компетенции и воздействия40. Деятельность какой-либо профессии может эффективно регулироваться лишь группой, достаточно близкой к этой профессии, чтобы хорошо знать ее функционирование, чувствовать все ее нужды и иметь возможность следовать за всеми их изменениями. Единственная группа, отвечающая этим условиям, – та, которую образовали бы все участники одной и той же отрасли, объединенные и организованные в единое целое. Это и есть то, что называют корпорацией или профессиональной группой.

Между тем в экономической сфере профессиональная группа существует не более, чем профессиональная мораль. С тех пор как в прошлом веке – и не без оснований – были упразднены старые корпорации, предпринимались лишь разрозненные и неполные попытки воссоздать их на новых основаниях. Разумеется, индивиды, посвящающие себя одному и тому же ремеслу, находятся в отношениях друг с другом в силу сходства своих занятий. Сама их конкуренция связывает их между собой. Но эти отношения не носят регулярного характера; они зависят от случайных встреч и чаще всего имеют чисто индивидуальный характер. Один промышленник вступает в контакт с другим, но не промышленная корпорация той или иной специальности собирается для совместных действий. В исключительных случаях можно видеть, как все члены одной профессии съезжаются на конгресс для обсуждения какого-либо вопроса общего интереса; однако эти конгрессы всегда кратковременны; они не переживают породивших их особых обстоятельств, и, следовательно, коллективная жизнь, поводом для которой они послужили, угасает вместе с ними более или менее полностью.

Единственными объединениями, обладающими некоторой стабильностью, являются те, что сегодня называют синдикатами (профсоюзами) – либо работодателей, либо рабочих. Несомненно, в них есть начало профессиональной организации, но еще крайне неоформленное и рудиментарное. Ведь, во-первых, синдикат – это частная ассоциация, лишенная юридического авторитета и, следовательно, всякой регулирующей власти. Их число теоретически безгранично даже в рамках одной промышленной категории; и поскольку каждый из них независим от других, то, пока они не объединятся в федерацию и не сольются воедино, в них нет ничего, что выражало бы единство профессии в целом.

Наконец, синдикаты работодателей и синдикаты работников не просто отделены друг от друга – что законно и необходимо, – но между ними нет и регулярных контактов. Отсутствует общая организация, которая сближала бы их, не лишая индивидуальности, и в рамках которой они могли бы совместно вырабатывать правила, определяющие их взаимные отношения и обязательные для обеих сторон в равной мере; вследствие этого конфликты по-прежнему разрешаются лишь силой, и состояние войны сохраняется в полной мере. За исключением тех их действий, которые подпадают под общую мораль, работодатели и рабочие находятся по отношению друг к другу в том же положении, что и два автономных государства, но неравных по силе. Они могут заключать между собой соглашения, как это делают народы при посредничестве своих правительств. Но эти соглашения выражают лишь соотношение противостоящих друг другу экономических сил, подобно тому как договоры, заключаемые воюющими сторонами, выражают лишь соотношение их военных сил. Они закрепляют фактическое положение дел; они не могут превратить его в правовое состояние.

Чтобы в различных экономических профессиях могли установиться профессиональная этика и право, необходимо, чтобы корпорация, вместо того чтобы оставаться смутным и лишенным единства агрегатом, стала или, точнее, вновь стала определенной, организованной группой – одним словом, общественным институтом. Но любой проект подобного рода сталкивается с целым рядом предрассудков, которые важно предотвратить или рассеять.

И прежде всего против корпорации свидетельствует ее историческое прошлое. В самом деле, считается, что она была тесно связана с прежним политическим режимом и потому не смогла пережить его. Представляется, будто требование корпоративной организации для промышленности и торговли означает попытку повернуть историю вспять; подобные же регрессивные движения справедливо рассматриваются либо как невозможные, либо как аномальные.

Этот довод был бы справедлив, если бы предлагалось искусственно воскресить средневековую корпорацию в том виде, в каком она существовала тогда. Но вопрос ставится иначе. Речь идет не о том, может ли средневековый институт в точности подойти современным обществам, а о том, не являются ли потребности, на которые он отвечал, постоянными для всех времен, хотя для их удовлетворения он и должен трансформироваться в зависимости от среды.

Между тем то, что не позволяет видеть в корпорациях временную организацию, пригодную лишь для определенной эпохи и цивилизации, – это одновременно их глубокая древность и то, каким образом они развивались в истории. Если бы они зародились исключительно в Средние века, можно было бы думать, что они возникли вместе с определенной политической системой и должны были исчезнуть вместе с ней. Но в действительности они имеют гораздо более древнее происхождение. Обычно они появляются, как только возникают ремесла, то есть как только промышленность перестает быть чисто сельскохозяйственной. Если в Греции они, по-видимому, оставались неизвестными вплоть до римского завоевания, то лишь потому, что ремесла там презирались, находились почти исключительно в руках чужеземцев и в силу этого стояли вне правовой организации полиса41.

В Риме же они восходят по меньшей мере к первым векам Республики; традиция приписывала их создание даже царю Нуме42. Правда, долгое время они вели весьма скромное существование, поскольку историки и памятники упоминают о них редко; поэтому мы очень плохо знаем, как они были устроены. Однако со времен Цицерона их число стало значительным, и они начали играть заметную роль. В этот период, как отмечает Вальсинг, «все классы трудящихся, по-видимому, охвачены желанием множить профессиональные союзы». Это восходящее движение продолжалось и далее, достигнув при Империи «такого масштаба, который, возможно, не был превзойден с тех пор, если принять во внимание экономические различия»43.

Все многочисленные категории рабочих в конце концов, по-видимому, объединились в коллегии; то же самое произошло и с людьми, жившими торговлей. Одновременно характер этих объединений изменился: они превратились в настоящие административные механизмы. Они выполняли официальные функции; каждая профессия рассматривалась как общественная служба, за которую соответствующая корпорация несла обязанность и ответственность перед государством44.

Это и погубило данный институт. Ибо зависимость от государства вскоре переросла в невыносимое рабство, которое императоры могли поддерживать лишь силой. Использовались самые разные способы, чтобы помешать работникам уклониться от тяжелых обязательств, вытекавших из их профессионального положения: доходило даже до насильственного набора и принудительного зачисления. Подобная система, очевидно, могла держаться лишь до тех пор, пока политическая власть была достаточно сильна, чтобы навязывать ее. Вот почему она не пережила распада Империи. К тому же гражданские войны и нашествия разрушили торговлю и промышленность; ремесленники воспользовались этим, чтобы бежать из городов и рассеяться по сельской местности. Таким образом, первые века нашей эры ознаменовались явлением, которому суждено было в точности повториться в конце XVIII века: корпоративная жизнь угасла почти полностью. В Галлии и Германии, в городах римского происхождения, едва сохранились ее следы.

Если бы какой-нибудь теоретик в то время попытался осмыслить ситуацию, он, вероятно, пришел бы к выводу – как это сделали впоследствии экономисты, – что у корпораций нет или, по крайней мере, больше нет оснований для существования, что они исчезли безвозвратно, и отнесся бы к любой попытке их воссоздания как к регрессу и утопии. Однако дальнейшие события быстро опровергли бы подобное пророчество.

В самом деле, после временного затмения корпорации начали новую жизнь во всех европейских обществах. Они возродились в XI–XII веках. С этого момента, как пишет Левассер, «ремесленники начинают испытывать потребность в объединении и создают свои первые ассоциации»45. Во всяком случае, в XIII веке они вновь расцветают и развиваются вплоть до того дня, когда для них наступает полоса нового упадка.

Столь устойчивый институт не может зависеть от случайных обстоятельств; тем более невозможно допустить, чтобы он был порождением какого-то коллективного заблуждения. Если от возникновения полиса до расцвета Римской империи, от зари христианских обществ до Нового времени они оставались необходимыми, то лишь потому, что отвечали глубоким и долговременным потребностям. Главным образом сам факт того, что после своего первого исчезновения они воссоздались сами по себе и в новой форме, лишает силы аргумент, представляющий их насильственное уничтожение в конце прошлого века как доказательство того, что они более не гармонируют с новыми условиями коллективного существования. Впрочем, испытываемая ныне всеми крупными цивилизованными обществами потребность вернуть их к жизни – вернейший симптом того, что радикальное упразднение не было решением и что реформа Тюрго требовала другой реформы, которую невозможно откладывать бесконечно.