Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 17)

Однако есть одна идея, которая оставалась в тени при первом издании и которую мы считаем полезным выделить и определить более точно, поскольку она прольет свет на некоторые части настоящей работы и даже на те труды, которые мы опубликовали с тех пор38. Речь идет о роли, которую профессиональные группы призваны сыграть в социальной организации современных народов. Если первоначально мы затрагивали эту проблему лишь в виде намеков, то лишь потому, что рассчитывали вернуться к ней и посвятить ей специальное исследование. Поскольку возникли другие дела, отвлекшие нас от этого замысла, и поскольку мы не знаем, когда сможем продолжить его осуществление, мы хотели бы воспользоваться этим вторым изданием, чтобы показать, как данный вопрос связан с темой, рассматриваемой в последующих главах, указать, в каких терминах он формулируется, и прежде всего попытаться устранить причины, которые все еще мешают слишком многим умам до конца понять его неотложность и значение. Этому и будет посвящено настоящее новое предисловие.

I

В этой книге мы неоднократно подчеркиваем состояние юридической и моральной аномии, в котором в настоящее время находится экономическая жизнь. В этой сфере функций профессиональная мораль действительно существует лишь в рудиментарном состоянии.

Существует профессиональная этика адвоката и судьи, солдата и профессора, врача и священника и т.д. Но если бы мы попытались выразить сколько-нибудь определенным языком ходячие представления о том, какими должны быть отношения работодателя с работником, рабочего с руководителем предприятия, конкурирующих промышленников друг с другом или с общественностью, какие неопределенные формулировки мы бы получили! Несколько неточных общих фраз о верности и преданности, которые наемные работники всех видов должны проявлять по отношению к тем, кто их нанимает, об умеренности, с которой последние должны пользоваться своим экономическим превосходством, определенное осуждение слишком откровенно недобросовестной конкуренции и чересчур вопиющей эксплуатации потребителя – вот, пожалуй, и все, что составляет моральное сознание этих профессий.

Более того, большинство этих предписаний лишены всякого юридического характера; они санкционируются лишь общественным мнением, а не законом, и известно, насколько снисходительным бывает общественное мнение к тому, как выполняются эти туманные обязательства. Самые предосудительные поступки столь часто оправдываются успехом, что граница между дозволенным и запрещенным, справедливым и несправедливым теряет всякую фиксированность и кажется произвольно сдвигаемой индивидами.

Столь неопределенная и неустойчивая мораль не может служить дисциплинирующим началом. В результате вся эта сфера коллективной жизни в значительной степени выведена из-под сдерживающего воздействия правил.

Именно этим состоянием аномии объясняются, как мы покажем далее, непрестанно возрождающиеся конфликты и беспорядки всех видов, печальное зрелище которых являет нам экономический мир. Почувствовав отсутствие границ, силы развиваются беспредельно и сталкиваются друг с другом, оттесняя и взаимно подавляя друг друга. Разумеется, наиболее мощные из них успешно подавляют более слабые или подчиняют их себе. Но если побежденный и может на время примириться с подчинением, которое он вынужден терпеть, он не соглашается с ним внутренне, и, следовательно, такое положение не может составить устойчивого равновесия39.

Перемирия, навязанные насилием, всегда лишь временны и не умиротворяют умы. Человеческие страсти утихают лишь перед моральной силой, которую они уважают. Если же подобный авторитет отсутствует, воцаряется закон сильного, и состояние войны – скрытое или явное – неизбежно становится хроническим.

Очевидно, что подобная анархия представляет собой болезненное явление, поскольку она противоречит самой цели любого общества, заключающейся в устранении или, по крайней мере, смягчении войны между людьми путем подчинения физического закона сильного более высокому закону. Напрасно в оправдание этого отсутствия регулирования утверждают, будто оно способствует развитию индивидуальной свободы. Нет ничего более ложного, чем этот антагонизм, который слишком часто пытались установить между авторитетом правила и свободой индивида. Напротив, свобода (мы имеем в виду справедливую свободу, которую общество обязано заставлять уважать) сама является продуктом регулирования. Я могу быть свободен лишь в той мере, в какой другим людям мешают воспользоваться их физическим, экономическим или иным превосходством для порабощения моей свободы, и только социальное правило может стать преградой для подобных злоупотреблений властью. Сегодня известно, какое сложное регулирование необходимо для того, чтобы обеспечить индивидам экономическую независимость, без которой их свобода остается лишь номинальной.

Но то, что придает этому состоянию исключительную тяжесть именно сегодня, – это беспрецедентное развитие, которое примерно за последние два столетия получили экономические функции. В то время как прежде они играли лишь второстепенную роль, ныне они выдвинулись на первый план. Мы далеки от тех времен, когда они с презрением предоставлялись низшим классам. Перед ними все более отступают военные, административные и религиозные функции. Лишь научные функции способны оспаривать их место; да и наука в настоящее время пользуется авторитетом едва ли не в той мере, в какой она может служить практике, то есть по большей части экономическим профессиям. Вот почему не без оснований о наших обществах говорят, что они являются или стремятся быть по преимуществу индустриальными. Форма деятельности, занявшая столь важное место в совокупности общественной жизни, очевидно, не может оставаться до такой степени неурегулированной без того, чтобы это не привело к глубочайшим расстройствам. В частности, это служит источником общего падения нравственности.

Ибо именно потому, что экономические функции поглощают сегодня наибольшее число граждан, жизнь множества индивидов почти целиком проходит в промышленной и торговой среде; отсюда следует, что, поскольку эта среда лишь слабо запечатлела в себе нравственность, большая часть их существования протекает вне какого-либо морального воздействия. Между тем, чтобы чувство долга прочно укоренилось в нас, необходимо, чтобы сами обстоятельства нашей жизни постоянно поддерживали его в бодрствующем состоянии. Мы от природы не склонны стеснять и принуждать себя; если же нас ежеминутно не побуждают осуществлять над собой это принуждение, без которого нет нравственности, то как мы приобретем подобную привычку? Если в занятиях, заполняющих почти все наше время, мы руководствуемся лишь правилом собственного разумного интереса, то как у нас появится вкус к бескорыстию, самозабвению, самопожертвованию? Таким образом, отсутствие всякой экономической дисциплины неизбежно распространяет свое влияние за пределы собственно экономического мира и влечет за собой падение общественной нравственности.

Но если зло констатировано, какова его причина и каким может быть лекарство?

В самом труде мы стремились прежде всего показать, как разделение труда не может быть признано ответственным за это состояние, в чем его порой несправедливо обвиняют; что оно не обязательно порождает раздробленность и бессвязность, но что функции, когда они находятся в достаточном контакте друг с другом, сами по себе стремятся прийти в равновесие и урегулироваться. Однако это объяснение является неполным.

Ибо если верно, что общественные функции спонтанно стремятся приспособиться друг к другу при условии их регулярных взаимоотношений, то, с другой стороны, этот способ приспособления становится правилом поведения лишь в том случае, если группа освящает его своим авторитетом. Ведь правило – это не просто привычный образ действий; это прежде всего обязательный образ действий, то есть в некоторой степени изъятый из-под влияния индивидуального произвола. Между тем лишь организованное общество обладает тем моральным и материальным превосходством, которое необходимо, чтобы диктовать закон индивидам; ведь единственной моральной личностью, стоящей выше частных личностей, является та, которую образует коллектив. Только общество обладает непрерывностью и даже долговечностью, необходимыми для поддержания правила поверх мимолетных отношений, в которых оно ежедневно находит свое воплощение. Более того, его роль не сводится к простому возведению наиболее общих результатов частных договоров в статус повелительных предписаний; оно активно и позитивно вмешивается в процесс формирования любого правила.

Во-первых, оно является естественным арбитром, призванным разрешать конфликты интересов и указывать каждому надлежащие границы. Во-вторых, оно в первую очередь заинтересовано в господстве порядка и мира; если аномия представляет собой зло, то прежде всего потому, что от нее страдает общество, которое не может жить без сплоченности и регулярности. Таким образом, моральное или юридическое регулирование выражает в своей основе социальные потребности, которые может знать только само общество; оно опирается на состояние общественного мнения, а всякое мнение есть вещь коллективная, продукт коллективной выработки. Следовательно, для прекращения аномии необходимо, чтобы существовала или образовалась группа, в лоне которой могла бы сложиться отсутствующая ныне система правил.