Эмиль Дюркгейм – О разделении общественного труда | Избранное (страница 1)

Эмиль Дюркгейм

О разделении общественного труда | Избранное

Позитивная наука о морали в Германии

Во Франции мы почти не знаем иных видов морали, кроме, с одной стороны, морали спиритуалистов и кантианцев, а с другой – утилитаристов. Между тем в Германии с недавних пор сформировалась школа моралистов, которая предприняла попытку конституировать этику как особую науку, имеющую собственный метод и свои принципы. Различные философские науки все более стремятся отделиться друг от друга и освободиться от великих метафизических гипотез, которые служили для них связующим звеном. Психология сегодня уже не является ни спиритуалистической, ни материалистической; почему же то же самое не может быть верно и для морали?

Книга «Мораль», которую Вундт опубликовал в октябре прошлого года1, придать форму этим попыткам, до тех пор остававшимся несколько нерешительными и плохо осознававшими себя и ту цель, к которой они стремились. Чтобы хорошо понять этот важный труд, необходимо ознакомиться с движением, философским выражением которого он, можно сказать, является. Это исследование тем более необходимо, что все эти работы у нас почти неизвестны; и все же они представляют не только исторический интерес. Мы увидим, что из них можно извлечь ценные указания относительно того направления, которое следует придать морали, если мы хотим возвысить ее до ранга науки2.

I | Экономисты и социологи

Когда Рибо познакомил французскую публику с состоянием экспериментальной психологии в Германии, он предупредил своих читателей, что в этой стране нельзя найти, как в Англии, одну или две определенные школы, представленные несколькими великими именами, но лишь несколько хаотичное движение, носящее безличный характер. Кроме того, он заметил, что успехи этой психологии были обязаны не философам и не профессиональным психологам, а физиологам и ученым самого разного профиля. Точно так же и этическое движение, на которое мы указываем, долгое время оставалось анонимным и отчасти латентным. Оно отвечало на потребность, которую одновременно испытывали многие мыслители, но которая не находила выражения в какой-то определенной форме. Оно вызывало множество разрозненных взглядов в бесчисленных трудах, которые, однако, не могли соединиться и консолидироваться. Наконец, эти новые идеи возникли не у моралистов в собственном смысле слова, а у юристов и особенно у экономистов. Именно от политической экономии отталкивалось все это движение.

Во Франции много говорили и до сих пор говорят о катедер-социализме (Kathedersocialismus). Но если само слово известно, то стоящее за ним явление известно гораздо меньше. Ортодоксальные экономисты, сохраняющие у нас то мощное влияние, которое они утратили в других странах Европы, сделали все возможное, чтобы исказить его дух и характер. В нем видели лишь чрезмерную веру во всемогущество законодателя и суеверное почтение к авторитету государства; однако под этими доктринами не пытались искать глубокую причину, из которой они проистекали. На самом деле новую экономическую школу характеризует тесное сближение политической экономии и морали, обновившее обе эти науки одновременно.

Ортодоксальные экономисты трояким образом понимали отношения между моралью и политической экономией. Для одних понятие морали сводится к понятию полезности, и обе науки не различаются, но вторая поглощает первую. Для других они независимы, но параллельны. Они развиваются бок о бок и оказывают друг другу взаимную поддержку – такова теория счастливых оптимистов, которые видят в социальном мире лишь совершенное согласие и провиденциальную гармонию. Каждой великой нравственной истине соответствовала бы истина экономическая, и в крайнем случае, лишь изредка, в вопросах деталей допускается некое действие на расстоянии первой на вторую. Наконец, существует более простая теория тех, кто вообще отрицает этот вопрос. «Хотели, – говорит Блок, – установить отношения, существующие между политической экономией и моралью, отыскивая среди экономических положений те, которые напоминают определенные положения морали… Нам кажется, что тем самым вступают на ложный путь. Науки не являются ни нравственными, ни безнравственными; они констатируют законы. Задавался ли кто-нибудь вопросом, имеют ли математика или химия отношение к морали или религии?»3 Иными словами, либо не признают существования морали как таковой, либо помещают ее в той или иной степени за пределы политической экономии.

Первое из этих решений никогда не имело много сторонников в Германии, которая до недавнего времени оставалась невосприимчивой к английскому утилитаризму. Мораль и политическая экономия, следовательно, являются вещами различными, но они находятся в постоянном общении друг с другом. Вот идея, которая радикально отличает немецкую школу от английской. «Без сомнения, – пишет Шенберг, – экономические явления непосредственно определяют лишь материальное существование и положение людей, но последнее – то есть повышение и безопасность доходов, размер состояния, род занятий и т.д. – оказывает на человека более широкое влияние, ибо это условия его интеллектуального и нравственного состояния. Что касается частных лиц, они оказывают решающее влияние на семейную жизнь, на способ содержания, воспитания и обучения детей, на качество всех высших удовольствий, на здоровье тела и духа, на поведение и осуществление всех нравственных целей жизни. Эти же явления оказывают преобладающее влияние на силу, могущество государств и на их роль в деле цивилизации; ибо именно от экономического состояния народа и его большего или меньшего богатства зависят в своей основе как его способность защищать свою независимость от чужеземных народов, так и все то, что он сможет сделать для своего интеллектуального и нравственного развития, для служения идеалу, для цивилизации, для искусства, для науки»4. Сэй или Бастиа могли бы подписаться под этим пассажем. Но вот в чем кроется различие. Для ортодоксального экономиста политическая экономия производит все свои нравственные последствия совершенно естественно, без необходимости помогать ей в этом или принуждать ее к этому, по крайней мере, сколько-нибудь заметно. Достаточно предоставить вещам идти своим чередом. Для немецкого же экономиста эта гармония, столь желательная, между двумя науками и двумя видами деятельности – лишь мечта теоретика, гипотеза, которую факты едва ли подтверждают. Прогресс промышленности и прогресс морали не обязательно совпадают. Следовательно, поскольку мораль – это лучшее, что есть в мире, она должна оказывать на политическую экономию регулирующее влияние. Пропасть, разделявшая две науки, таким образом оказывается заполненной, хотя они и не сливаются. Проблема политической экономии этична по своей природе; цель, которую она осуществляет, является нравственной. «Социальная экономия (die Volkswirtschaft) состоит не просто в обществе производства. Важно прежде всего не то, как можно произвести как можно больше, но как люди живут, до какой степени экономическая деятельность реализует нравственные цели жизни, эти постулаты справедливости, гуманности, нравственности, которые навязываются любому человеческому обществу»5.

Тем не менее необходимо признать, что эти формулы, которыми часто довольствовались экономисты, грешат недостатком точности. В них следует видеть скорее не научную доктрину в собственном смысле слова, а благородное стремление и смутное ощущение плохо проанализированного факта. Обе науки сближаются, но их отношения остаются неясными; они соприкасаются, не проникая друг в друга. Кажется даже, что можно трактовать каждую из них отдельно от другой, с тем чтобы затем искать, каковы их отношения, и смягчать экономические законы, чтобы согласовать их с максимами морали. Новая экономическая школа, как говорит Менгер, не заменяет старую, но довольствуется тем, что выносит нравственные суждения об истинах, установленных последней6; и эта критика вполне справедлива в отношении многих катедер-социалистов. Чтобы сделать понятной совершенную близость политической экономии и морали, недостаточно показать на нескольких примерах, что экономические события имеют отголоски в морали; ведь в мире все взаимосвязано, и нет ничего удивительного в том, что две части реальности реагируют друг на друга. Но следовало бы доказать, что эти два порядка фактов, оставаясь различными, тем не менее имеют одинаковую природу. Именно это доказательство предприняли Вагнер и Шмоллер, первый в своем руководстве по политической экономии7, второй в брошюре, носящей название «О некоторых фундаментальных вопросах права и социальной экономии»8.

Для манчестерской школы политическая экономия состоит в удовлетворении потребностей индивида и особенно его материальных потребностей. Индивид, таким образом, в этой концепции оказывается единственной целью экономических отношений; именно через него и именно для него все делается; что касается общества, то это умозрительное существо, метафизическая сущность, которую ученый может и должен игнорировать. То, что называют этим именем, есть лишь установление связи между всеми индивидуальными деятельностями; это соединение, в котором нет ничего большего, чем в сумме его компонентов. Иными словами, великие экономические законы были бы точно такими же, даже если бы в мире никогда не существовало ни наций, ни государств; они предполагают лишь наличие индивидов, которые обмениваются своими продуктами. Мы видим, что в глубине души либеральные экономисты являются неосознанными последователями Руссо, от которого они отрекаются напрасно. Они признают, правда, что состояние изолированности не является идеалом; но, как и Руссо, они видят в социальной связи лишь поверхностное сближение, обусловленное столкновением интересов. Они мыслят нацию лишь как огромное акционерное общество, от которого каждый получает ровно столько, сколько отдает, и в котором люди остаются лишь до тех пор, пока это выгодно. Более того, им кажется хорошим, чтобы дело обстояло именно так; ибо слишком интенсивная коллективная жизнь быстро стала бы угрозой для той индивидуальной независимости, которая им дороже всего на свете. Поэтому самые последовательные из них без колебаний заявляли, что национальные чувства – лишь остатки предращудков, обреченных когда-нибудь на исчезновение9. В этих условиях экономическая деятельность не может иметь иного двигателя, кроме эгоизма, и тем самым политическая экономия радикально отделяется от морали, если только у человечества еще остается какой-то нравственный идеал после того, как растворены все социальные связи.