Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 9)

— Вот это дело! — одобрил Джексон. — Вот это дело! Сэм, ступай-ка по своим делам, не то тебе и вовсе в либертийском караване не бывать! И не вздумай затевать чего в темноте особенно, потому как мы тебя где угодно выследим. Уж на этот-то раз дерись по-честному — а драться будешь, никуда не денешься!

К этому времени толпа, сгрудившаяся вокруг этой сцены, начала расходиться, редеть. Женщины хлопотали над Молли, у которой уже открылись глаза. Джед примчался бегом с мульей упряжкой и лёгким фургоном из рощи, и девушку усадили рядом с ним на сиденье — ни тот, ни другая толком не поняли, что произошло в той тесной кучке немногословных мужчин, которая теперь разошлась и молча побрела назад, каждый к своему фургону.

Быт и транспорт переселенческого лагеря

ГЛАВА VII. ПРЫЖОК В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

С первой тонкой полоской розового света койоты, теснившиеся по краям огромного лагеря, подняли свой извечный приветственный вой навстречу рассвету. Их гомон заглушил новый, более суровый голос — звуки горна, призывавшего вчерашних спящих к обязанностям первого дня пути. По цепи от сторожевого поста к посту передавалась команда прерий: «Запрягай! Запрягай!» Наступило утро выступления.

У фургонных артелей и семейных биваков затеплились маленькие костерки. Мужчины, мальчишки, босоногие девчонки выходили в мокрую от росы траву собирать перевозочный скот. Час этот отметился великой сумятицей, нестройной толчеёй неумелых усилий. Но спустя час ожидания, когда всё наконец пришло в некое подобие порядка, по цепи передалась следующая команда:

— Трогай! Трогай!

И вот наконец начался поход на Орегон! Первую пыль, поднятую воловьим копытом, взметнул щелчок бича босоногого мальчишки в джинсах, который и не мечтал, что однажды займёт видное место в советах своего штата, на берегу океана, какого ни один степной мальчишка вовсе и не воображал.

Стрелка компаса тропы, выходившей из лесных рощ, указывала в море зелени вдоль долины Кау. Трава, ещё не настолько высокая, чтобы по-настоящему колыхаться волнами, как это будет через две недели, стояла, покачиваясь, над чёрной выжженной землёй, что оставили осенью полуцивилизованные индейцы. Её усеивали цветы, порой белые, точно осколки старой слоновой кости на этом необъятном пенном ковре, — розовая вербена, дикий индиго, живокость и дикая герань — всё сплетено в дивный расшитый узорами ковёр. Порой попадались и робкие бутоны дикой душистой розы, прекраснейшего цветка прерии. Высокие смолёвки уже поднимались буйно, заросли подсолнухов готовились раскинуть свои жёлтые стяги на многие мили вширь. Щедрая, манящая земля лежала бесконечной чередой пологих волн, простираясь без края до дальних горизонтов — в такой смене исполненных изящества и очарования картин, что вызывала восторг даже у этих простых людей, граничащий с исступлением.

Здесь лежал Запад — дикий, изобильный, прекрасный. Уж он-то, казалось, не мог принести вреда никому.

Людям недоставало опыта походного строя, животные были непослушны. Строй каравана — неуклюже пытавшийся подчиниться приказу Уингейта идти в четыре параллельные колонны — вскоре расстроился. Порой фургоны останавливались, чтобы перестроиться заново. Начальники скакали взад и вперёд, увещевая, понукая и мало-помалу восстанавливая хоть какое-то подобие системы. Но имели они дело с людьми независимыми. Впереди пейзаж выглядел настолько безмятежным, что для большинства дорога на Дальний Запад казалась не более чем увеселительной прогулкой. Уингейт и его ближайшие помощники изрядно вымотались, когда к середине дня они остановились, пройдя пятнадцать миль от Уэстпорта.

— Какого дьявола вы так рано встаёте? — угрюмо потребовал ответа Сэм Вудхулл, подскакав от своей колонны, шедшей далеко позади, и обратившись к начальнику каравана. — Мы вполне можем пройти ещё пять миль, а то и все десять. Этак мы вовек не доберёмся.

— Вот таким-то путём мы как раз и доберёмся, — возразил Уингейт. — Пока я капитан, я и буду решать, когда трогаться и когда вставать. Но я рассчитывал на тебя, Вудхулл, что ты примкнёшь ко мне и поможешь всё уладить.

— Что ж, сдаётся мне, ты как всегда порядком дерзок, — заметил другой голос. Билл Джексон подошёл и встал рядом с капитаном. Весь день он держался неподалёку от Вудхулла. — Ты чёртов дурак от природы, Сэм Вудхулл, — сказал он. — Кто это тебя выбрал капитаном каравана, и когда это было? Коли тебе не по нраву, как ведётся этот караван, — ступай вперёд да заводи свой собственный, коли уж так тебе угодно. Выступай хоть нынче ночью. Что скажешь, кэп?

— Я и вправду не могу никого удержать ни от того, чтобы повернуть назад, ни от того, чтобы уйти вперёд, — ответил Уингейт. — Но я рассчитывал на Вудхулла, что он удержит эти либертийские фургоны вместе. Всякий, кто знает прерии, скажет вам: маленький отряд сильно рискует.

— С каких это пор ты стал знатоком прерий? — насмешливо бросил недовольный, на этот раз позабыв в собственном угрюмом раздражении свою обычную политику заискивания перед Уингейтом. Он весь день так и не смог поговорить с Молли.

— Что ж, коли он ещё и не знаток прерий, так станет им, а я вот прямо сейчас им и являюсь, Сэм Вудхулл. — Джексон встал прямо напротив своего начальника. — Я говорю, он дело говорит человеку, у которого дела в голове нет. Я тоже был с Донифаном. Мы находили способы, а?

Его прямой взгляд выдержал взгляд противника, и тот развернулся и поехал прочь. Но в ту же самую ночь восемь человек, тайно подстрекаемых или ободряемых Вудхуллом, их предводителем, явились к костру начальства с совместной жалобой. Они требовали себе мест в голове колонны, иначе грозились взбунтоваться и уйти вперёд все вместе. Они говорили, что хорошим мульим упряжкам не пристало глотать пыль из-под воловьих фургонов.

— Что скажете, друзья? — беспомощно спросил начальник каравана своих помощников. — Я склонен пустить их вперёд.

Остальные молча кивнули, многозначительно переглянувшись. Уже начинали складываться кружки и партии.

Вудхулл, впрочем, слишком многим рисковал, чтобы затевать открытую распрю с начальником каравана. Своё место у офицерского костра он ценил дорого, ведь оно держало его поблизости от фургонов Уингейтов и хоть на виду — если не более того — у Молли. Та молодая особа за весь день не сказала ему ни слова и, едва отужинав, рано задёрнула полог своего фургона, отказавшись принимать кого бы то ни было.

Что до Баниона, он находился за много миль позади, в лагере при своих собственных фургонах, которые Вудхулл бросил, и в ту ночь нёс дежурство при стаде — уже пастухом, а не предводителем людей. Сам он был достаточно мрачен, когда, привязав плащ за седлом, выехал верхом на своём вороном коне в тени. Он не знал, что в ту ночь старый горец Джексон, закутавшись в одеяло, устроил собственный, никому не ведомый караул.

Сотни костров растянувшегося на пять миль по рощам и полянам каравана, к концу первого беспорядочного дня пути, угасали, тлели и гасли совсем. Позади остался первый день пути на Орегон, и все порядком устали. Вскоре отдельные лагеря затихли, и только слышалось похрапывание или покашливание привязанного скота да заунывный вой рыскающих поблизости койотов. В миссурийском лагере, замыкавшем караван и возглавлявшем большой прогон скота, крепкие поселенцы фронтира, по своему обыкновению, вскоре последовали за солнцем на покой.

Ночь тянулась, невероятно медленно для новичка, впервые заступившего на стражу по закону прерий. Небо уже слегка розовело, и тени становились светлее, когда вдруг тьму прочертила вспышка огня, а тишину разорвал треск пограничного ружья. А затем раз за разом донёсся более тяжёлый лай драгунского револьвера — из тех, что как раз начинали появляться на западных рубежах.

В лагере поднялась суматоха. Уилл Банион, только что подъехавший, чтобы наконец занять своё запоздалое место в постели, едва не сбил с ног рослую фигуру Билла Джексона с ружьём в руках.

— Что случилось, приятель? — потребовал ответа Банион. — В мула стрелял?

— Нет, в человека, — прошептал тот. — Он побежал вон туда. Видать, промазал. Трудно прицелиться по мушке в темноте, я тут больше по пистолету пальнул наудачу. Бежал он быстро.

— Кто это был — вор какой?

— Похоже на то. Крался к твоему фургону, я его окликнул, а он бежать.

— Не знаешь, кто это был?

— Нет. Погляжу на следы, как рассветёт. Иди ложись. Я тут ещё посижу, парень.

Когда рассвело, ещё не окончив своего долгого бдения, Джексон уже склонился над отпечатками ног на влажных местах почвы.

— Высокий человек, молодой, шёл чисто, — пробормотал он себе под нос. — Щегольские сапоги, каблук небольшой. Жаль, промазал!

Но он ничего не сказал ни Баниону, ни кому другому. Это был уже двадцатый раз, когда Билл Джексон, один из людей Сабле́тта и племянник одного из его компаньонов, пересекал равнины, и одиночество нравилось ему больше всего. По большей части он сам себе был законом и присоединился к этому каравану лишь потому, что так ему было удобнее, ведь старые вьючные караваны пушной торговли теперь ушли в прошлое. Сам он замышлял осесть в восточном Орегоне — краю, что когда-то, давным-давно, ещё в дни бобрового промысла, мельком видел, лет двенадцать назад. Восточные поселения довольно долго его удерживали, армейская служба была слишком скучна, даже при Донифане.