Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 8)

— Какой у вас красивый конь, майор, — сказала она. — Как его зовут?

— Я зову его Пронто, — улыбнулся Банион. — Это значит «скорый».

— Имя ему подходит. Можно мне на нём прокатиться?

— Что? Вам — на нём?

— Ну да, конечно. С удовольствием. Я на чём угодно могу ездить. Это ваше чудно́е седло вполне подойдёт — гляньте, какая большая и высокая лука, не хуже вилки дамского седла.

— Да, но стремя!

— Я поставлю ногу между клапанами, повыше стремени. Поможете мне сесть, сударь?

— Лучше бы не стоило.

Молли надула губы.

— Скупой!

— Но на этом коне ни одна женщина ещё не ездила — да и не всякий мужчина, кроме меня. Не знаю, что он выкинет.

— Есть только один способ узнать.

Джед, подойдя, вступил в разговор.

— Я на нём катался, — сказал он. — Ходкий, что верно то верно, но не злой.

— Не знаю, как он поведёт себя с дамой, — всё ещё возражал Банион. — Эти испанские лошади всегда с норовом. Никогда полностью его не теряют. Тут наездник нужен настоящий.

— Думаете, я не наездница? Сейчас прокачусь и покажу вам! Я лошадей не боюсь.

— Вот это верно, — вмешался Сэм Вудхулл. — Но, мисс Молли, я бы на вашем месте не стал за этого коня браться. Возьмите моего.

— А вот и возьмусь! Уж месяц как я в седле не была. А нам всем предстоит тысячу миль либо верхом, либо в упряжке, либо пешком. Я и на этом седле, мужском, прекрасно поеду. Поможете мне сесть, сударь?

Банион подошёл к коню, тот ткнулся ему в бок головой, тереясь мягкой мордой то вверх, то вниз.

— Смирный он вроде, — сказал он. — Я его сегодня утром порядком объездил. Ну, если вы уверены…

— Поможет мне кто-нибудь сесть?

Подскочил Вудхулл, подхватил её под руки и поднял её приятную тяжесть в седло. Левая нога её по счастливой случайности угодила в вырез стременного крыла, правую ногу она перекинула через высокую луку, поспешно прикрыв её схваченной юбкой, в то же мгновение уже вцепившись в тяжёлые узловатые поводья. Было уже поздно. Ехать пришлось.

Банион, увидев поступок Вудхулла, успел ухватить коня за нащёчный ремень, и на мгновение конь стал безопаснее. Но то ли от испуга, то ли от гнева на непривычную ношу, с трепещущей юбкой и без опоры на бока, животное взвилось на дыбы и вырвалось у всех из рук. Ещё мгновение — и он уже мчался через ручей к открытой поляне, низко пригнув голову.

Он ещё не переходил к короткой, жёсткой на ногах повадке настоящего брыкуна, но делал длинные, размашистые, низкоголовые броски, ища собственной свободы этим способом — быть может, отчасти в неком своём лошадином недоумении. Тем не менее рывки, ломавшие спину девушки, и рычаг, давивший на её незащищённое согнутое колено, были очевидны и жестоки.

Конь снова и снова вставал на дыбы, высоко, лягаясь, когда она осаживала его. Он приходил уже в ярость, оттого что всадница всё ещё держалась в седле. Затем, одним свирепым боковым рывком головы за другим, он бросался то так, то этак, шёл зигзагом к открытой прерии. Это уже походило на настоящий побег, а для коня такого норова и выносливости это могло означать лишь одно, сколько бы оно ни оттягивалось.

Всё случилось в одно мгновение. Банион схватился за повод слишком поздно, побежал следом — конечно, слишком медленно. Девушка молчала, потрясённая, но всё ещё держалась в седле. Ни один пеший уже не мог ей помочь.

Одним прыжком Банион оказался в седле коня Вудхулла, оставленного тут же, с брошенным поводом. Он вонзил шпоры и погнал через поле во весь опор быстрого поджарого гнедого — тому, пожалуй, было не сравниться с чёрным испанцем, дай тот полную волю, но сейчас угол сближения был на его стороне.

Молли не издала ни слова, ни крика — ни коню, ни в мольбе о помощи. По правде говоря, она была слишком напугана для этого. Но она услышала грохот копыт и высокий голос Баниона позади себя:

— Хо, Пронто! Пронто! Vien' aqui!

Это было почти чудом — и являло собой пример подлинного содружества человека и коня, знакомого лишь тем, кто прошёл вместе тропу; но вдруг обезумевший вороной прекратил свои броски. Развернувшись, он побежал рысью, тихо ржа, будто прося помощи, — покорный команде хозяина: «Иди сюда!» Ещё мгновение — и Банион уже держал его за нащёчный ремень. Ещё одно — и он уже спешился, с Молли Уингейт, в глубоком обмороке, на руках.

К этому времени и остальные уже увидели происшествие со своих мест в лагере фургонов. Мужчины и женщины бежали к ним. Банион уложил девушку наземь, попытался приподнять ей голову, отогнал обеих лошадей, бросился со своей шляпой к ручью за водой. К тому времени подоспел и Вудхулл, опередив людей из лагеря.

— Ты что творишь, чёртов дурак, самовольно берёшь мою лошадь без спросу! — вскинулся он. — Если она мертва — этот проклятый дикий конь — ты имел наглость…

Терпение Уилла Баниона наконец лопнуло. Он ответил одним-единственным действием, вложив в него всё своё знакомство с Сэмом Вудхуллом, всё своё мнение о нём, всё своё будущее отношение к нему.

Он бросил на землю шляпу, сдёрнул мокрую перчатку с одной руки и одним долгим тыльным взмахом ударил краем её Сэма Вудхулла наотмашь через всё лицо.

ГЛАВА VI. ВЫЗОВ БРОШЕН

В седельных кобурах у Вудхулла лежали драгунские револьверы. Он рванулся за оружием — и вправду, звук пощёчины был так хлёсток, что ближайшие мужчины подумали, будто прогремел выстрел, — но каким бы стремительным ни был его прыжок, он не поспел. Длинная, жилистая рука бородатого миссурийца стиснула его запястье в тот самый миг, когда он схватился за рукоять пистолета. Он обернул к нему побелевшее лицо, встретив холодный, узкий взгляд синих глаз.

— Нет, Сэм, так не пойдёт! — сказал этот человек, первым подоспевший бегом.

Пока какая-то худощавая женщина склонилась поднять голову Молли, та же жилистая рука развернула Вудхулла лицом к Баниону, который не сделал ни единого движения.

— У Уилла нет оружия, и ты это знаешь, — продолжал тот же невозмутимый голос. — Ты чего задумал — убийство, что ли, впридачу?

Он кивнул в сторону девушки. К этому времени толпа уже хлынула между двумя противниками, поднялись голоса.

— Он меня ударил! — выкрикнул Вудхулл. — Пустите! Он меня ударил!

— Знаю, что ударил, — сказал вступившийся. — Сам слышал. Не знаю за что. Но из-за девушки это было или нет, а мы не дадим пристрелить этого второго, пока не разберёмся получше. Можете сойтись после…

— Разумеется, в любое время.

Банион как раз натягивал перчатку. Женщина подняла Молли, оправила на ней одежду.

— Вся кровь! — сказал кто-то. — Эта луковица седла! И зачем она села на эту тварь?

Испанский конь стоял теперь напротив них, навострив уши, и в его взгляде из-под чёлки читалось скорее любопытство, чем гнев. Мужчины растащили противников в стороны.

— Слушай, Сэм, — продолжал высокий миссуриец, всё ещё держа Вудхулла за запястье. — Мы обоих рассудим по чести. Драться тебе, конечно, придётся — таков закон, и я его не зря усвоил в пушной торговле в Скалистых горах, да и вы тут, в поселениях, тоже его знаете. Но одно тебе скажу, Сэм Вудхулл: сделаешь хоть шаг раньше, чем мы скажем тебе как и когда, — уложу тебя на месте, вот те крест, меня зовут Билл Джексон. Обоим вам придётся подождать. Мы выступаем, а выступать нельзя как сброду. Не спешите.

— В любое время, любым способом, — просто сказал Банион. — Никто не смеет меня оскорблять безнаказанно.

— А как вы, господа хорошие, желаете драться? — осведомился человек, назвавшийся Биллом Джексоном, — один из пушных промысловиков Скалистогорной компании, человек, стяжавший себе имя в приключениях на равнинах и в горах: охоте, торговле и разведке. — Оружие, полагаю, за тобой, Уилл. Вызвал-то он тебя, сдаётся мне.

— Мне всё равно. С любым оружием у него против меня нет ни единого шанса на равных, и он сам это знает.

Джексон отпустил своего пленника и задумчиво пожевал табачную жвачку.

— Дело-то из-за девицы, — сказал он наконец рассудительно. — Дело непростое; но раз уж девица выбирает промеж мужчин не по тому, кто из них скорей стреляет, а, может статься, по тому, кто сильней, или что-то в этом роде, — так как насчёт того, чтоб на кулаках сойтись, кто кого, а мы проследим, чтоб по-честному? Один из вас, видать, за девицу бьётся. Но не сейчас. Обождите, пока не выйдем на тропу да не окажемся вне досягаемости закона. Слыхал я, шериф тут где-то поблизости ошивается.

— Буду драться, как ему угодно, или как вы скажете, — сказал Банион. — Не я это затеял. Я его только по щеке хлопнул за то, что он поносил меня за то самое дело, которое ему бы самому следовало сделать. Да, я взял его коня. Не сделай я этого, девушку бы убило. Не его заслуга, что этого не случилось. Я вовсе не хотел, чтобы она садилась на этого коня.

— Сдаётся мне, дело тут не столько в коне, сколько в девице, — рассудительно заметил Билл Джексон. — Драться вам всё едино придётся. Ну, раз уж дело в девице, так на кулаках, верно я говорю?

Он окинул взглядом остальных, собравшихся тут же бывалых пограничных бойцов. Те кивнули степенно, но с блестящими глазами.

— Ну что ж, господа, — теперь он уже отпустил Вудхулла, — даёте слово оба, что не сделаете ни шагу, пока мы не скажем? Дня через два-три, скажем так?

— Меня устраивает, — свирепо сказал Вудхулл. — Шею ему сверну.

— Когда джентльмену будет угодно свернуть мне шею, меня это вполне устроит в любое время, — равнодушно сказал Уилл Банион. — Назначайте срок, друзья. А сейчас мне надо приглядеть за своими коровами. Сдаётся мне, нашему караванному начальнику тоже не мешало бы приглядеть за своими фургонами.