Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 7)

— Не слыхал, чтобы не росла. Земля там богатая, и можно занять шестьсот сорок акров. Вот тебе и дарственный участок, вчетверо больше всего, что можно получить здесь. Мы продали своё по десять долларов за акр — больше, чем оно на самом деле стоит, да и когда-нибудь будет стоить. Это только спекулянты твердят иное. Пусть подавятся, а мы двинемся дальше. Так деньги и делаются, так всегда и делались, по всей Америке.

— Ха! Сам ты рассуждаешь прямо как земельный спекулянт!

— Ну а кто же страну обживает, если не переселенцы? Если мы не заселим Орегон, долго ли мы его удержим? Проповедники прошли до Орегона на лошадях. Небось и Эпплгейты как-то провели свои фургоны. Небось прошли же. Я хочу увидеть эту страну, пока не поздно ухватить хороший шанс, Молли. Не успеешь оглянуться, как и там на Западе бизон начнёт переводиться, как олень переводился у нас на Сангамоне. Надо дать своим детям такой же шанс, какой был у нас самих.

— Такой же шанс! А разве у них не было такого же шанса, как был у нас? Разве наша земля не подорожала втрое с доллара с четвертью? Может, ещё раз подорожает втрое, покуда они не доживут до наших лет.

— Долго ждать.

— Долго целую жизнь прожить, да только всем приходится её проживать.

Она стояла и глядела на него.

— Ты погляди, сколько здесь хорошей земли! Тут у нас и орех, и гикори, и дуб — целые миры этого добра. И сассафрас у нас, и папайя, и лещина. Орехов гикори да пекан вдосталь набираем каждую осень. Дикая слива у нас лучше всякой кентуккийской; а виноград — с большой палец величиной, и тысячами, прямо по реке. Погоди, увидишь, какое я варенье из сливы да винограда сварю этой осенью!

— Женщины — всё им только варенье на уме!

— Да у нас тут все травы, какие надобны, — и костянка, и сассафрас, и индейское зелье, и кора от лихорадки. Нет такого, чего бы у нас не нашлось, здесь ли, на Сангамоне ли, а ты всё толкуешь о заботе про наших детей. Ха! Мы переезжали пять раз с тех пор, как поженились. Только устроились в хорошем краю, где женщина могла кукурузу сушить да варенье варить, а мужчина мог свиней разводить — так нет же, тебе снова переезжать приспичило, прямо в Орегон! Говорю тебе, Джесси Уингейт, свинья куда надёжнее, чем бизон, чтоб к ней привязываться! Ты так говоришь, будто тебе непременно нужно заселить Орегон!

— А разве не нужно? Как-то так выходит, что человек и сам не решает, когда трогается на Запад. Отец мой переезжал дважды в Кентукки, раз в Теннесси, а после в Миссури, а уже после того, как мы с тобой поженились, — в Индиану, а после в Иллинойс. Он мне говорил — и я знаю, что это правда, — он и сам не мог толком сказать, кто это или что это запрягало упряжку. Но не успевал он оглянуться, глядь — старый фургон уже стоит перед домом, весь под тентом, плуг сзади подвешен, дегтярное ведро под фургоном, и собака тут же. Всё, что ему оставалось, говорил отец, — влезть на переднее сиденье да сказать слово упряжке. А мать моя влезала на сиденье рядом с ним. И трогались — на Запад. Ты же знаешь, Молли. Мать моя влезала на переднее сиденье…

Жена вдруг обернулась к нему, слёзы всё ещё стояли у неё в глазах.

— Да, Джесси Уингейт, и ты это знаешь, — твоя жена не хуже твоей матери! Когда фургон стоял, тент натянут, а ты на переднем сиденье, я лезла к тебе, Джесс, как всегда лезла и всегда буду лезть. Разве не так всегда бывало? Ты это знаешь. Только женщинам эти переезды тяжелее даются. Им дороже дом, что не течёт в непогоду.

— Знаю, что так, Молли, — серьёзно сказал муж.

— Стало быть, придётся мне уложить своё варенье в ящик да в фургон, делать нечего. — Она вытирала глаза.

— Да уж, пожалуй, так. А ещё пригодятся в пути мешка два сушёной кукурузы.

— Одно скажу, — она обернулась к нему в супружеском гневе, — не смей мне мешать взять с собой через всю дорогу мой комод и все шесть стульев! И семена мои огородные, все, что я сберегла, тоже не смей. И корни розовых кустов, что я беру с собой, тоже. Нам нужен дом, Джесс, — нам нужен настоящий дом! Вон Джед с Молли идут.

— А где сейчас Молли? — вдруг спросил муж. — Ей бы сейчас тебе помогать.

— Ох, в лагере, наверное, — она и Джед. Я велела ей нарвать одуванчиковой зелени да принести сюда. Небось резвится с этими молодчиками. Ха! Скоро у неё поменьше времени будет на это. Раз Джеду придётся стадо гнать, Молли достанется присматривать за той упряжкой больших мулов, да ещё и весь день их на лёгком фургоне погонять. Думаю, если ей ещё и вечернюю школу вести придётся, не так уж весело ей будет.

— Говорят, люди и женятся в пути, — прибавила она, — не говоря уж о том, что и хоронят. В одной книжке писали, будто на Платте, два года назад, в одном караване за один час, да ещё и на одной миле пути, случились и свадьба, и рождение, и похороны. Вот тебе и Орегон!

— Что ж, это, поди, и есть жизнь, разве нет? — отозвался муж. — Одно скажу: не по душе мне, чтобы Молли слишком уж заглядывалась на этого молодого Баниона — того, что, говорят, был предводителем либертийских фургонов. Ха, теперь-то он уже не предводитель!

— Тебе больше по нраву для Молли Сэм Вудхулл, Джесс?

— В чём-то да. Он больше сходится с моими взглядами. Не такой, чтоб затевать смуту в пути. Он меня поддержал на последнем сходе, всё время.

— Вот как поддержал? Что ж, отец его когда-то был шерифом, а дядя, судья Генри Д. Шоуолтер, в Конгресс попал. Политика! Но иные говорили, что Банионы — семья получше. Кентуккийцы они были. Ну а что до того, кто кого поддержит, Джесс, так, думаю, сама Молли в этом деле больше значит, чем кто из них двоих или кто из нас с тобой. Ей уже за восемнадцать. Ещё год — и в старых девах останется. Уж если и быть свадьбе в пути…

— Не бывать этому, — коротко сказал муж. — А если и быть, так не ей с Уильямом Банионом, это я тебе прямо говорю.

ГЛАВА V. ЧЁРНЫЙ ИСПАНЕЦ

Между тем молодёжь, о которой шла речь в откровенном разговоре Уингейта с женой, коротала по-своему последний день в лагере. Молли, набрав полную корзину одуванчиковых листьев, не спешила покидать тень рощи у ручья, а у Джеда нашлись дела с той упряжкой рослых мулов, которых Молли предстояло гнать в пути.

Что до либертийского каравана, его овал стоял по-прежнему нетронутым, мужчины и женщины сидели в тени фургонов. Снаряжались они так тщательно, что к последнему дню почти ничего не осталось доделывать, но степенные мужи их отряда вовсе не рвались в путь. Кучками там и сям люди перебрасывались угрюмыми односложными фразами. Они хотели присоединиться к большому каравану и проголосовали за это; но бесцеремонное отстранение их избранника Баниона — который у всех на глазах на сходе показал себя способным вести людей, — и хладнокровное назначение на его место Вудхулла, поразмыслив, показались им слишком уж самоуправным делом. Теперь они об этом говорили вслух.

— Где теперь Вудхулл-то? — спросил бородатый мужчина, что заступался за Баниона. — Вижу, Уилл вон коров своих сгоняет, а Сэм Вудхулл и пальцем не пошевелил, чтоб запрягаться да выходить к западу от города вместе с прочими.

— Это дело нехитрое, — усмехнулся другой. — Сэм Вудхулл там, где ему всегда и место, — крутится возле уингейтовской девчонки. Он сейчас в их лагере.

— Ну, я его за это не так уж и виню, признаться. И пусть себе там сидит, мне-то что. А я так вот скажу: не пойду я ни за каким Вудхуллом, а уж тем более за Сэмом Вудхуллом, солдат он там или не солдат. Выступлю, когда сам буду готов, а мне и завтрашнего утра довольно. А там уж примкнём, коли захотим.

Кто-то приподнялся на локте, кивнул через плечо. Донёсся стук копыт. Подъехал Банион, только что со своей новой работы при стаде. Он спросил про Вудхулла и, узнав, где тот, направил коня рысью через разделявшую их поляну.

— Уж и конь у него, надо сказать, — заметил один из мужчин.

— И наездник под стать коню, — кивнул другой. — Ещё может статься, что он и впереди каравана поедет, а не позади него.

Молли Уингейт сидела на траве в маленькой рощице, сплетая цепочку из стеблей одуванчика. Неподалёку, в своём лучшем наряде, лежал на дёрне Сэм Вудхулл, жадно её разглядывая, с тусклым огнём в тёмных глазах. Он был так увлечён девушкой, что почти ни на что другое уже не годился. Уже несколько недель он не отходил от неё далеко. Не то чтобы Молли уделяла ему особое внимание или поощряла его. Просто, по женскому обыкновению, ей не нравилось отсылать прочь любого внимательного к ней мужчину. Сейчас же она чувствовала неловкость. Она догадывалась, что если бы не присутствие поблизости её брата Джеда, этот человек непременно объяснился бы с ней без обиняков.

Если безопасность в присутствии посторонних и была её главной заботой, то, быть может, именно поэтому взгляд Молли Уингейт вспыхнул, когда она услышала, как копыта коня Уилла Баниона плещутся в ручейке. Она вскочила на ноги, весело махнув рукой.

— А, вот и вы! — воскликнула она. — Я всё гадала, успеете ли вы заглянуть, прежде чем мы с Джедом отправимся в прерию. Отец с матерью уже перебрались к западу от города. Мы совсем готовы к выступлению. А вы?

— Да, завтра с восходом, — сказал Банион, соскакивая с седла и вовсе позабыв, зачем он сюда явился. — Тогда — в Орегон!

Он кивнул Вудхуллу, который едва удостоил его взглядом. Молли подошла к коню Баниона, кивавшему головой и беспокойно бившему копытом, как ему было свойственно. Она погладила его по морде, потрепала по взмокшей от пота шее.