Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 6)

— Я даже полагаю, нам стоит разузнать и наших музыкантов — хорошо бы иметь горниста, если найдётся. А по вечерам, когда люди устанут и падут духом, музыка хорошо помогает держаться сообща.

Бородатые слушатели снова закивали.

— Что до школ — другие караваны, что уходили прежде, Эпплгейты в сорок третьем, Доннеры в сорок шестом, — в каждом, насколько я знаю, были заведены настоящие школы, с занятиями каждый день.

— Как вы находите, прав ли я во всём этом? Я вовсе не хочу обидеть капитана Уингейта. Я не отбираю у него власть. Я лишь пытаюсь её укрепить.

Вудхулл поднялся было, с усмешкой на лице, но чья-то рука усадила его обратно. Перед ним встал рослый миссуриец.

— Прав ты, Уилл! — сказал он. — Голова у тебя старая, ей верить можно. Кабы не то, что капитан Уингейт постарше тебя годами да уже избран, я бы прямо сейчас предложил выбрать тебя капитаном всего этого каравана. А раз уж дело обстоит так, как есть, предлагаю голосовать за то, что говорил дельного Уилл Банион. И предлагаю нам примкнуть к большому каравану, с Джессом Уингейтом капитаном. И предлагаю дать ещё один день, чтоб собрать припасы да снаряжение, да выменять коней, мулов да волов, а после выступить послезавтра поутру, как только затрубит горн. И тогда — ура Орегону!

Раздались крики одобрения и общее вставание с мест, точно после завершённого дела. Джесси Уингейт, несколько сникший и раздосадованный напористостью этого молодого человека, о котором он и слыхом не слыхивал до нынешнего утра, для порядка внёс ещё несколько предложений, попросил верности и преданности и всё такое прочее.

Но запомнилось всем то, что он назначил начальниками своих колонн фургонов Сэма Вудхулла из Миссури; Калеба Прайса, состоятельного человека из Огайо; Саймона Холла, торговца из Индианы, и фермера по фамилии Келси из Кентукки. Уиллу Баниону же начальник каравана поручил самую трудную и неблагодарную обязанность во всём караване — начальство над коровьей колонной, то есть предводительство над юношами и мужчинами, чьи семьи обязаны были гнать гуртовой скот каравана.

В либертийской колонне это вызвало угрюмый ропот. Люди шептались, что не пойдут за Вудхуллом. Что до Баниона, он не жаловался, но улыбался и пожимал руки Уингейту и всем его помощникам, заявляя о своей верности и верности своих людей; а затем отправился к своему собственному маленькому предприятию — полудюжине фургонов, которые он вёз грузом до Ларами: по большей части бекон, мука и сахар; каждый фургон вёл сосед или сын соседа. Среди них уже открыто поднимался ропот недовольства тем, как обошлись с их отрядом. Баниону пришлось улаживать назревавший раскол ещё прежде, чем покатилось на запад по Кау первое колесо.

Люди со схода разошлись по своим соседям и семьям и говорили теперь с бо́льшей серьёзностью, чем прежде. Ружейная стрельба стихла, к вечеру того дня поубавилось и веселья. В прежние времена лодочники, отправлявшиеся на запад, выступали с песней. Погонщики вьючных караванов пушной торговли шли с криком и стрельбой, а беспечное веселье караванов Санта-Фе вошло в поговорку. Но теперь, здесь, в великом орегонском караване, всё обстояло иначе. С ними шли женщины и дети. Всех отметила невесёлая серьёзность. Когда сумеречный бархат прерийной ночи опустился почти на последний день сбора, он принёс общее чувство тревоги, страха, беспокойства, опасения. Теперь-то, наконец, все они поняли, что за дело они на себя взяли.

А к и без того естественным опасениям мужчин и женщин, пускавшихся в столь громадное предприятие, добавлялись всевозможные слухи, беспрестанно перелетавшие от одного отряда к другому. Говорили, будто пять тысяч мормонов, вооружённых до зубов, перешли реку у Сент-Джозефа и залегли в засаде на Платте, полные решимости отомстить за гонения, которые претерпели в Миссури и Иллинойсе. По другому рассказу, индейцы кау, до сих пор дружелюбные, сговорились для грабежа и лишь дожидаются появления каравана. Ещё более распространённая история гласила, будто несколько англичан поспешили вперёд по тропе, чтобы подстрекнуть всех дикарей устроить засаду и уничтожить караваны, дабы отомстить янки за потерю Орегона от лица Англии. Немало тревог порождали и слухи, трудноуловимые по источнику, о том, что весь Орегон — это сплошная ошибка; что на деле это ужасная страна, вовсе не годная для человеческого жилья, и уж наверное станет могилой для всякого, кому посчастливится пережить ужасы пути, о которых ещё никто не рассказал правду. Кое-кто из путешественников, вернувшихся с Запада, из-за Скалистых гор, слонявшихся у пристани, только подливал масла в огонь, рассказывая якобы подлинные случаи из собственного опыта.

— Если вам вообще удастся добраться до Орегона, — говорили они, — вы состаритесь на десять лет. Волосы у вас поседеют, да не от возраста.

Большая Медведица в ту ночь стояла ясно и близко, будто можно было протянуть руку и снять с неба знакомые звёзды путников. Над головой бесчисленные яркие точки меньшего света усеивали ночное покрывало, вторя многочисленным кострам великого сборища. Ветер дул мягкий и низкий. Ночь в прерии всегда торжественна, а в эту ночь напряжённая тревога, натянутое ожидание более чем двух тысяч душ вызывали к жизни некую сумрачную печаль, которую, казалось, чувствовали даже звёзды.

Где-то зловеще завыла собака — долгим, тоскливым воем, от которого матери невольно тянулись руками к своим младенцам. В ответ в траве откликнулся койот — высоким, дрожащим криком, диким и заброшенным, голосом Дальнего Запада.

ГЛАВА IV. ЛИХОРАДКА НОВЫХ УДАЧ

Звуки горна, высокие и чистые, пропели зорю на рассвете. Теперь настала пора спешных сборов для тех, кто замешкался. Улицы двух пограничных поселений были забиты воловьими упряжками, лошадьми, фургонами, прогоняемым скотом. С прилавков пограничных лавок смели последние запасы. Ещё один день — и в Орегон!

Уингейт снялся со своего лагеря рано поутру и вышел в открытую степь к западу от пристани, устроив последний привал там, где предстояло встать голове каравана. Он попросил четырёх своих помощников присоединиться к нему там же. Холл, Прайс и Келси подтягивались с отставшими фургонами, образуя ядра своих колонн; но утро близилось к концу, а миссурийцы, теперь под началом Вудхулла, всё ещё не снялись с лагеря. Уингейт мрачно ждал.

Теперь, на самом краю дела, человеческие опасения начали заявлять о себе, особенно среди женщин. Даже стойкая миссис Уингейт поддалась сомнениям и страхам. Муж застал её в десять часов утра сидящей на дышле фургона с передником у глаз, а горшки и сковородки так и остались непереложенными.

— Что? — воскликнул он. — Уж не слабеешь ли ты духом? Разве у тебя меньше храбрости, чем у тех мормонских женщин, что идут впереди? Иные, слыхал, толкают ручные тележки.

— Они это ради веры делают, Джесс. Орегон мне не вера никакая.

— И всё же для мужского уха в нём звучит своя музыка, Молли.

— Полно тебе! Наслушалась я этого за последние два года. Что случилось с Доннерами два года назад? А четыре года назад Эпплгейты снялись из старого доброго Миссури и подались в Орегон. Кто теперь знает, где лежат их косточки? Погляди на землю, что мы оставили — жирную, чёрную, жирную не хуже любой на свете. Какая кукуруза, какая пшеница родилась — да у нас в Иллинойсе всё родилось на славу!

— Да, а холера пониже нас косила людей, и распря из-за рабовладения всё сильнее разгоралась вверх по реке, и солнце летом палило нещадно, а зимой мы мёрзли!

— Ну, а насчёт еды — во всём Кентукки не видали мы такой травы, как здесь, ни вполовину. Индеек там у нас вовсе не было, а тут, где мы жили, хоть в любой час, когда токуют, стреляй сколько хочешь. Голуби гнездились не дальше четырёх миль от нас. В лесах вдоль реки даже женщина могла набить енотов и белок, сколько нам надобно, — не приходилось есть кроликов, как мормонам. Птичий наш двор тянулся на пятьдесят миль. Молодняк к августу уже летал вовсю — а по осени старицы чернели от уток да гусей. Всего у нас было вдосталь, ещё и на запас; и земля наша только раскрывалась; и Молли учила в школе, двенадцать долларов в месяц наличными за это получала, и Джед выучился на кузнеца, ещё не дожив до восемнадцати. Чего же ещё нам было желать? Что лучшего найдём мы в Орегоне?

— Ты всегда обливаешь Орегон холодной водой, Молли.

— Так ведь далеко же он как!

— А почём нам знать, что далеко? Мы знаем, что мужчины и женщины его уже пересекли, и знаем, что земля там богатая. Пшеница родит по пятьдесят бушелей с акра, деревья высотой со шпили молитвенных домов, рыбы в реках миллионы. А зим со снегом там почти не бывает. Человек может там жить, а не гнуть спину до самой смерти.

— К тому же, — и тут в нём заговорил уже настоящий фронтирсмен, — здесь земля слишком старая, слишком давно обжитая. Мой отец бил и лося, и бизона в Кентукки; но это было ещё до меня. Я хочу бизона. Мне не терпится увидеть равнины, Молли. Какой настоящий американец этого не хочет?

Миссис Уингейт закрыла лицо передником.

— Орегонская лихорадка тебя околдовала, Джесси! — воскликнула она сквозь сухие рыдания.

Уингейт помолчал немного.

— Кукурузе в Орегоне полагается расти, — сказал он наконец.

— Да, а растёт ли?