Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 10)

— Видать, старею, — пробормотал он себе под нос, направляясь к костру, где готовился завтрак. — Промазал — с семидесяти-то шагов!

ГЛАВА VIII. ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ ЧЕЛОВЕКА

Более двух тысяч душ насчитывал великий караван, растянувшийся на много миль по упругому дёрну и тучным приречным землям. Здесь было больше тысячи детей, больше сотни младенцев на руках, больше полусотни девиц на выданье, преследуемых жадными до них ухажёрами. Были тут души смелые и слабые, упряжки крепкие и хилые, грузы тяжёлые и лёгкие, соседские кружки и содружества единой крови или единого духа.

У рядовых участников хватало причин для перестановок в колонне. Возниц по имени Хелен насчитывался целый десяток — причин для тщеты всех попыток навязать произвольный порядок движения было предостаточно. Человеческие уравнения, человеческие частицы неизбежно, хотят они того или нет, находили себе своё место. Потому-то в первые три-четыре дня пути великий караван мало чем отличался от сброда. Четыре колонны распались уже к середине первого дня. Слабо сплочённая организация катилась вперёд неровной, вспенившейся волной, по десять, пятнадцать, двадцать миль в день, и теперь во главе шли люди с лошадьми и мулами. Далеко позади, замыкая одну лишь коровью колонну, брели худощавые люди из Либерти, шагая рядом со своими раскачивающимися воловьими упряжками, то и дело понукая их однообразным «Цоб-цобе, пошёл, Бак да Стар!» Вскоре они миновали развилку, где орегонская дорога отходила от тропы на Санта-Фе, и поднялись на водораздел, что отделял их от большей долины Кау.

Полдень пятого дня привёл их к разлившемуся потоку этой самой реки, у переправы, известной как Папинский паром. Здесь у полуцивилизованных индейцев и торговцев имелся единственный грубый паром — плоскодонка, которую двигали то шестами, то силой течения, упираясь в трос. Немногословные индейцы не давали никаких советов насчёт брода. Им нужен был заработок с переправы. Прошёл слух, что в нескольких милях выше есть и другие броды. Царила всеобщая нерешительность, и теперь караван начал скапливаться на южном берегу реки.

Ближе к вечеру разведчик Джексон прискакал обратно к стаду, где как раз трудился Банион, и осадил коня, явно чем-то недовольный.

— Уилл, — сказал он, — пусть парни теперь сами едут, а ты давай наверх, к нам. Ты нам нужен.

— Что стряслось? — потребовал ответа Банион. — Ещё что-то худое?

— Да. Старый дурень затеял свару из-за парома. Этим путём нас всех перевозить — да тут и за две недели не управишься. Он объявил, что будем переправлять всё хозяйство вброд, со всем скарбом. Чтобы сберечь несколько долларов, он погубит уйму грузов да утопит уйму женщин и детей — вот что он затеял. Кое-кто из нас велел остановиться и настоял на совете. Хотим, чтоб ты тоже поднялся.

— Вудхулл там, — добавил он. — Он, само собой, на стороне старика. Весь день до сих пор проездил на одном сиденье с той девушкой. Бог весть, что он там наговорил или натворил. Не пора ли уже, майор?

— Пора, — тихо сказал Уилл Банион.

Они поехали бок о бок мимо больше чем мили крытых фургонов, теперь почти сомкнутых один за другим, — колонны непрестанно сближались. У берега реки, у головы переправы, они застали толпу человек в пятьдесят. Ряды расступились, пропуская Баниона и Джексона, но Банион не пытался вступить в совет, на который его не приглашали.

Полдюжины цивилизованных индейцев из племени кау, владельцев или же операторов парома, сидели невозмутимой шеренгой поперёк носа плоскодонки у причальной сходни, не глядя ни вправо, ни влево, в ожидании воли белых людей. Банион подъехал прямо к ним.

— Насколько глубоко? — спросил он.

Они понимали, но отвечать не желали.

— Прочь с дороги! — крикнул он и направил коня прямо на них. Они разбежались. Он пришпорил коня, чёрного испанца, провёл его через сходню и по всей длине палубы плоскодонки, тот фыркал; на дальнем конце он вонзил шпоры и намеренно бросил его в стремительный, мутный поток.

Конь скрылся под мутной поверхностью воды. Видно было, как всадник погрузился по самые подмышки; видно было, как он соскользнул с седла и поплыл против течения. Отважный конь взял было курс на самую стремнину, но хозяин вскоре повернул его вниз по течению, к берегу. Сотней ярдов ниже они выбрались на отмель и вскарабкались на берег.

Банион подъехал к кругу совета и сел, весь мокрый насквозь. Он привёз не речь, а действие, не теорию, а факты, и не сказал при этом ни слова.

Взгляд его быстро прошёлся по собравшимся, задержавшись на фигуре Сэма Вудхулла, сидевшего на корточках. Словно в ответ на вызов этого взгляда, тот поднялся.

— Господа, — сказал он, — я лично не руководствуюсь одним лишь пустым бахвальством. Да, это вплавь придётся, любой дурак это поймёт, кроме вон того одного. Но я вот что скажу: нам не по средствам тратить здесь время, возясь с этой лодкой. Придётся плыть. Я согласен с вами, Уингейт. Эту реку переходили вброд караваны уже годами, и не вижу причин быть трусливее тех, кто прошёл её в прошлом году и раньше. Это старая переправа пушных торговцев, здесь переходили мормоны, перейдём и мы.

Молчание встретило его слова. Люди постарше смотрели на разбухший поток, потом переводили взгляд на всадника, который только что его испытал.

— А что скажет майор Банион? — раздался чей-то голос.

— Ничего! — таков был ответ Баниона. — Разве я состою в вашем совете?

— Состоишь, не хуже любого здесь, — заговорил Калеб Прайс, и Холл с Келси прибавили своё согласие. — Слезай. Иди сюда.

Банион бросил повод Джексону и вошёл в круг, поклонившись Джесси Уингейту, который восседал председателем.

— Разумеется, нам всем интересно, что скажет мистер Банион, — сказал тот. — Он уже доказал часть дела делом. Мне всегда говорили, что у Папинского парома можно частью пройти и вброд. Сейчас непохоже на то.

— Река высокая, мистер Уингейт, — сказал Банион. — Если спросите меня, я предпочту переправу лодкой, а не вброд. Я бы переправил женщин и детей на этой лодке. Можно сколотить ещё несколько из ящиков фургонов. Если потекут — обошьём шкурами. На лесопилке при миссии есть немного досок. Давайте сколотим ещё лодку-другую. Уж лучше перестраховаться, чем потом жалеть, господа; и поверьте, там впереди вода тяжёлая.

— Никогда не видал Кау такой полноводной, — подтвердил Джексон, — а я переходил её раз двадцать в весенний паводок. Делайте как хотите, а старый Миссури пойдёт медленно да с оглядкой.

— Половина вас, либертийских, просто шайка чёртовых трусов! — усмехнулся Вудхулл.

Наступило молчание. Его прервал ледяной голос.

— Полагаю, это относится ко мне? — сказал Уилл Банион.

— К тебе и относится, если желаешь принять это на свой счёт, — отозвался его недруг. — Не считаю нужным, чтобы один-два труса задерживали весь караван.

— Оставим вопрос о задержке каравана — сейчас никто никому не мешает переправляться. Я лишь хочу спросить тебя: ты считаешь меня трусом только за то, что я советую осторожность?

— Это ты тут всех придерживаешь.

— Отвечай мне! Это ты мне говоришь?

— Тебе и говорю, да, тебе именно! — вспыхнул Вудхулл.

— А я тебе скажу, что ты лжец, и ты сам это знаешь, Сэм Вудхулл! И если это будет угодно твоим друзьям и моим, я бы хотел, чтобы сейчас распорядились насчёт незавершённого дела.

Не все присутствующие поняли, о чём речь, ибо лишь немногие знали о происшествии на месте сбора — миссурийцы держали язык за зубами в растянувшемся, разрозненном караване, где люди порой не встречались по нескольку дней. Но Вудхулл знал, и вскочил на ноги, схватившись за револьвер. Рука Баниона столь же быстро потянулась к мокрой седельной кобуре, к которой он бросился, — и, быть может, тогда бы кто-то из двоих был убит, если бы не Билл Джексон, врезавшийся между ними верхом.

— Сделаешь хоть шаг — уложу! — крикнул он Вудхуллу. — Ты дал слово.

— Ладно, сдержу, — прорычал Вудхулл.

— Уж постарайся! А теперь слушайте! Видите вон тот высокий тополь, в полумиле вниз по реке — тот, с плоской верхушкой-зонтиком, вроде кипариса? Видите? Так вот, через полчаса будьте там с тремя своими друзьями, не больше. Я буду там со своим человеком и тремя его друзьями, не больше, и одним из этих троих буду я сам. Полагаю, наше дело — проследить, чтоб всё было по-честному. И полагаю, что незавершённое дело останется незавершённым не долее, чем до заката.

— Тебя это устраивает, Уилл?

— Таково наше обещание. Офицеры обычно не дерутся таким манером, но вы сказали, что так тому и быть, и мы оба согласились. Я согласен и сейчас.

— А вы, остальные, все держитесь в стороне, — мрачно сказал Билл Джексон. — Это дело маленькое, и мы, миссурийцы, уладим его сами, на свой лад и в своём лагере. Не ваше это дело. Наше, и с лихвой хватит.

Люди повскакивали на ноги по всему берегу реки. Индейцы поднялись, украдкой спустились вниз по берегу.

— Драка!

Слово быстро полетело по рядам. То был день личных столкновений. Собрание это по большей части состояло из людей, привычных к схваткам. Но некое чувство приличия побудило сторонников поспешить прочь, подальше от глаз и ушей женщин.

Тополь с куполообразной кроной стоял на небольшой прогалине, что уже лет тридцать служила местом дуэлей. Трава была ровной и плотной шагов на пятьдесят в любую сторону, и свет в этот час не благоприятствовал ни одному из противников.