Эмерсон Хаф – Крытый фургон (страница 12)

— Не приму от тебя никакого подарка!

Но теперь между ними встали свои же люди, каждый к своему. Юный Джед Уингейт оттолкнул назад своего.

— Кончено! — сказал он. — Не будешь ты больше драться с человеком, который тебя отпустил. Ты бит, и по твоим же собственным словам могло быть куда хуже!

Сам он подал Уиллу Баниону его куртку.

— Сходи за ведром воды, — сказал он Келси, и тот удалился.

Банион отошёл в сторону, избитый и бледный под собственными ранами.

— Не хотел я драться с ним таким манером, — сказал он. — Я оставил ему глаза, чтобы он мог снова меня видеть. Если он захочет, я готов встретиться с ним любым способом. Надеюсь, он не затаит злобы.

— Дурак ты! — сказал старый Билл Джексон, отводя Баниона в сторону. — Знаешь ли ты, что говоришь? Покуда он там лежал, я разглядел подошвы его сапог. Щегольские, доложу я тебе, с небольшими такими каблучками! Эта скотина убьёт тебя в темноте, Уилл. Надо было выколоть ему оба глаза!

Внезапный звук заставил всех обернуться. Затрещал подлесок, раздался женский крик. У края огромного дерева стояла фигура, которой там быть не полагалось. Все замерли, лишившись дара речи.

Это была Молли Уингейт, теперь она стояла перед ними всеми, переводя взгляд с одной окровавленной, обнажённой фигуры на другую. Она увидела, как Сэм Вудхулл стоит, всё ещё держась руками за лицо; уловила какой-то смысл в словах Джексона, услышанных, когда она вошла на поляну.

— Ты! — вспыхнула она, обращаясь к Уиллу Баниону. — Ты хотел выколоть человеку глаза! Зверь!

ГЛАВА X. СТАРЫЙ МИССУРИ

Молли Уингейт переводила взгляд с одного на другого в группе молчаливых, пристыженных мужчин. В недоумении она снова обернулась к победителю этой дикой схватки.

— Ты!

Уилл Банион подхватил свою одежду, отвернулся.

— Ты права! — сказал он. — Я был зверем! Прощай!

Мгновение спустя Молли обнаружила, что осталась одна, если не считать брата.

— Джед, что здесь произошло? — потребовала она ответа.

Джед сделал глубокий, прочувствованный откус табачной жвачки.

— Ну, был у них тут небольшой спор, — сказал он наконец. — Ревность, поди, какая-то, вроде того, знаешь ли — из-за места в караване, или ещё чего. Это дело мужское. Тебе тут делать нечего было.

— Но это же был позор!

— Может, и так.

— Кто это затеял?

— Оба. Мы тут только за тем были, чтоб всё честно прошло. Мужчинам иной раз драться приходится.

— Но не как звери, не хуже дикарей!

— Ну, дико было, местами, сестрёнка, что верно то верно.

— Они говорили — про глаза — ох!

Девушку передёрнуло, руки её потянулись к собственным глазам.

— Да, объявили без правил. Будь на его месте кто другой, Сэм Вудхулл сейчас бы горько пожалел. Тот, другой, бросил его наземь начисто и держал его прижатым, но отпустил. Он ничуть не тронул глаза Сэма, только слегка прищемил ему голову. Имел полное право, да не стал. Дело надо было решить, и решили его честно, даже более чем честно — им.

— Но, Джед, — тут в ней заговорила извечная женская натура, — так кто же на самом деле победил?

— Уилл Банион, я ж тебе сказал! Ты его оскорбила, и он ушёл. Раз уж ты явилась туда, где тебе вовсе не были рады, думаю, лучшее, что ты можешь сделать, — вернуться к своему фургону и там оставаться. Что с катанием на лошадях, на которых тебе не следовало кататься, что с разглядыванием драк, в которых ты ни черта не смыслишь, — думаю, довольно уже ты натворила бед. Пошли!

— Прайс, — сказал Билл Джексон степенному молчаливому человеку, шагавшему с ним к каравану, за дуэльной поляной, — это дело решило всё. Наши миссурийские фургоны больше не пойдут под началом такого человека, как Сэм Вудхулл. Мы его никаким боком не выбирали — его назначили. По большей части выбранное лучше назначенного. А я и прежде видал: не удержится человек на тропе, коли не годен. Мы выберем себе в капитаны Уилла Баниона, а вы, ребята, ступайте к чёрту. Мы затем в путь и тронулись, чтобы в Орегон дойти.

— Но это же значит, что караван раскалывается!

— Уж это точно! Он уже сейчас расколот. Но либертийских фургонов достаточно, чтоб пройти и без чьей-то помощи. Мы весь остальной этот караван могли бы поколотить, коли понадобится, не говоря уж об индейцах время от времени.

— Сегодня же ночью, — заключил он, — мы двинемся вверх по реке, а вам, ребята, оставим лодку и весь Папинский паром, переправляйтесь как хотите. Нет такого человека, снаряжения, реки или краснокожего, которого Старый Миссури не одолел бы, бери их как есть, пусть хоть сами назначают захваты да правила. Мы вам это уже доказали. И ещё докажем. Так что прощайте. — Он протянул руку. — Ты помог нам всё по-честному провести, и ты человек честный, будем скучать. Коли понадобится помощь — приходи к нам. А Старому Миссури помощь не понадобится.

— Что ж, Вудхулл сам-то из ваших, миссурийцев, — заметил Прайс.

— Да, да только не той породы вышел. А вот майор Банион — той самой. Это я его заставил драться на кулаках, а не оружием. Не хотел он, да у меня своя причина была. Доволен я и спокоен, как оно всё обернулось. Коли Уилл ту девицу больше не увидит — так она того и не стоила, чтоб на неё смотреть.

— Полковника Уильяма Баниона вы найдёте во главе его собственного каравана. Он человек годный, он это доказал в бою — вот доказал так доказал.

ГЛАВА XI. КОГДА ВЕСЬ МИР БЫЛ МОЛОД

Молли Уингейт стояла на коленях у своего очага на следующее утро, а муж её тем временем нетерпеливо дожидался завтрака. По всему скоплению тесно составленных фургонов поднимался нестройный гул деятельности у сотни таких же очагов.

— Где Молли-младшая? — потребовал ответа Уингейт. — Пора уже сниматься и трогаться.

— Она с Джедом пошли за скотом. Ну, ты же слышал вчерашние новости. Тебе придётся найти кого-то другого, чтобы вести стадо. Если каждая семья погонит свой собственный гуртовой скот сама, всё перемешается вконец. Либертийские фургоны снялись ещё на рассвете. Ну хоть лесопилку да лодку нам оставили.

— Сэм Вудхулл, тот спешит обогнать миссурийцев, — добавила она. — Говорит, возьмёт лодку так и так, а такую грабительскую цену, что запрашивают эти кау, платить не станет.

— Одно скажу: хоть бы уже переправиться, — проворчал Уингейт, склоняясь над сковородой с беконом.

— Ха! Вот и я о том же — я, и мой комод, и мои куры. Да уж, повозишься тут немного, вы, мужчины, и до того же дойдёте, до чего дошёл ваш прежний начальник над скотом: побольше лодок строить будете, поменьше вплавь пускаться. Жалко, что он от нас ушёл.

— Из-за девчонки это, — назидательно сказал муж.

— Да. Но, — с мрачной усмешкой, — из-за одной ссоры разлуки не бывает.

— Она же как обещанная Сэму Вудхуллу, Молли, и ты это знаешь.

— Пока его не отделал полковник Банион.

— Полковник! Хорошо дело для офицера! Вудхулл мне сказал, что споткнулся, а тот, второй, оказался сверху и чуть не выдавил ему оба глаза. И ещё много чего мне рассказал. Банион — предатель, раскалывает караван. Без таких мы и обойдёмся.

— Обойдёмся ли? — возразила жена. — Мне вот подумалось…

— Не важно, что тебе там подумалось. Он из тех непокорных, строптивых — приказов не признаёт, вечно смуту заводит. Мы этой шайке ещё покажем. Я велел построить ещё три плоскодонки да проконопатить швы в ящиках фургонов.

И вправду, план переправы Баниона в конце концов был воплощён, и хотя тем временем река спала на фут, от попытки перейти вброд всей массой отказались. Мало-помалу лагеря фургонов собирались на северном берегу, каждая семья разбирала свои пожитки, участвуя в общем sauve qui peut — спасайся кто может.

О миссурийской колонне вестей не было, но ходил слух, что они переправляются медленно, одной лодкой да своими сдвоенными ящиками фургонов, обшитыми шкурами. Вудхулл рвался вперёд, обогнать этот отряд, севернее. У него были на то личные причины. Не слишком довольный улыбками, которыми встречали его объяснения насчёт синяков на лице, он вдруг решился взять с собой отряд из своих ближайших соседей и приверженцев и вырваться вперёд миссурийцев. Своё решение он объяснил необходимостью разведочного отряда — разыскать траву и воду.

Большинство из тех, кто к нему присоединился, были неженатые мужчины, из беспокойного сорта. Семейных фургонов среди них не было. Они заявляли о своём намерении идти быстро и налегке, пока не доберутся до бизоньих мест. Этот отряд выступил раньше главного каравана, который ещё не завершил переправу через Кау.

— Трогай! Тро-о-о-гай! — донеслась наконец вновь скорбная команда по цепи.

Она достигала ушей иных, кто не желал повиноваться. Караван начал распадаться прямо на старте. Тоска, навеянная долгой задержкой у брода, у некоторых обернулась настоящим страхом, граничившим с паникой. Одни отряды соседей говорили, что весь караван должен дожидаться военного сопровождения; другие заявляли, что дальше на запад не пойдут, а повернут назад и осядут здесь, где земля так хороша. Третьи говорили, что всем следует стоять здесь, при хорошей траве и воде, покуда не придёт весть от каравана из долины Платт и покуда не решат окончательно, что делать. Несмотря на все усилия начальства, общее движение растянулось на две-три мили. Быстрая утрата порядка, эти преждевременные разделения каравана не предвещали ничего доброго.

Теперь начали сказываться и обычные тяготы пути. Днём их одолевал целый мор зеленоголовых мух и крылатых муравьёв, а ночью комары превращались в почти невыносимую напасть. Женщины и дети не могли спать, лошади всю ночь стонали под тучами мучителей, что на них слетались. Как ни рано было в году, солнце порой пекло нестерпимым жаром, а порой зной разрешался свирепыми грозами с громом, градом и ливнем. Все стихии, все обстоятельства словно сговорились предостеречь их — повернуть назад, пока не поздно, ибо на деле они пока едва переступили порог равнин.